Страница 136 из 157
— Впрочем, — утешал себя Норбер Моони, — все здесь, в Судане, делается так медленно, что, быть может, пройдет больше года, прежде чем Махди двинется к северу. Англии, конечно, нетрудно будет опередить его, если она, как все заставляет предполагать, захочет отомстить за поругание своего оружия и за кровь сынов своих, так бесславно погибших вдали от родины… Во всяком случае, как только решено будет очистить Хартум и отозвать оттуда местный гарнизон, ничто не помешает и господину Керсэн с дочерью покинуть этот город… Как бы там ни было, но прежде всего нам следует спешить окончить начатое великое дело; спешить насколько только возможно и во что бы то ни стало.
И он ускорил работы, торопил рабочих, удваивая и утраивая число их.
Костерус Вагнер, Игнатий Фогель и Питер Грифинс однажды поутру прислали сказать молодому человеку, что желали бы переговорить с ним о делах в присутствии сэра Буцефала. Норбер Моони приказал просить их к себе.
— Вот известие, только что полученное нами вместе с ящиком пива! — сказал Костерус Вагнер, входя в комнату.
Он протянул при этом Норберу Моони клочок голубой бумаги, который тот быстро пробежал глазами. Это была депеша следующего содержания:
«Генерал Грахам, действовавший к югу от Суакима во главе небольшого англо-египетского отряда, совершенно разбит и уничтожен близ Токар Османом-Дигмой, одним из пособников великого Махди.Путь от Суакима к Берберу отныне во власти инсургентов».
— Да, весть эта неутешительная, но ведь, в сущности, путь до Нила еще свободен!
— Конечно, — сказал Костерус Вагнер многозначительным тоном, — вот потому-то те, которые хоть немного дорожат своими головами, должны немедленно бежать этой дорогой!
— Иначе говоря, вы пришли заявить нам о вашем отъезде? — спросил самым естественным тоном Норбер Моони.
— Не только о нашем, но, вероятно, и о вашем также, — возразил Костерус Вагнер, — так как мы полагаем, что вы не можете больше думать о продолжении вашего несчастного предприятия!…
— А, в самом деле?… Но что могло вам внушить эту мысль? — спросил молодой ученый.
— А то, что если вы сами не откажетесь сегодня от этого опасного предприятия, то завтра вас к тому принудят рабочие. Неужели вы не знаете того, что творится в лагере рабочих, во всех мастерских, под всеми палатками, словом, повсюду кругом?… Там только и речи, что о поголовном избиении всех нас, и для этого они только ждут условного сигнала…
— Они уже больше года ждут его и все не могут дождаться! — сказал Норбер Моони.
— Ну, а вы, сэр Буцефал, какого мнения, не пора ли уже отказаться от этого опасного предприятия, от этого пари?
— То пари, какое я держу, лишает меня права высказывать на этот счет какое бы то ни было мнение! — сухо ответил сэр Буцефал.
— Господа, — сказал молодой ученый, — если вы полагаете, что вам следует уехать, — я ничего решительно против этого не имею и предоставляю все это всецело лично вам… Я отнюдь не желаю вас удерживать насильно, мало того, готов даже чем могу содействовать вам…
— Но вы, конечно, знаете, что мы не можем доверить вам и оставить в ваших руках финансы компании! — воскликнул Костерус Вагнер.
— В таком случае, господа, — холодно заявил Норбер Моони, вставая с кресла у стола и давая тем самым понять, что считает аудиенцию оконченной, — мне остается только пожелать, чтобы вы оказались плохими пророками, так как, что касается меня лично, то я не двинусь с места!
Господа комиссары удалились униженные и пристыженные, а Норбер Моони остался наедине с баронетом, который смеясь глядел на него.
— Что же вы намерены делать? — спросил баронет. — Потому что в том, что говорили комиссары, есть доля правды!
— Что я думаю делать? Да, право, еще и сам не знаю; единственное, что я могу сказать теперь, так это то, что я, конечно, не откажусь от своего предприятия, чтобы доставить удовольствие этим трем господам, ил даже самому Махди. — Он принялся крупными шагам ходить взад и вперед по комнате и вдруг, подойдя к звонку, нажал кнопку.
— Виржиль, — сказал он, — пришли ко мне сейчас же Мабруки-Спика, мне надо поговорить с ним!
Тот удалился, и вскоре вместо него явился стары проводник.
— Как вы думаете, Мабруки, — обратился к нему Норбер Моони, — нельзя из числа всех наших людей выбрать хотя бы всего только одну сотню парней, решительных и отважных, из которых можно было бы составить гарнизон для защиты пика Тэбали, вооружив их скорострельным оружием?
Мабруки покачал своей седой головой.
— Я бы вам этого не советовал, — сказал старик, — потому что ни одному из рабочих, не говоря уже о целой сотне, нельзя доверить хорошего оружия!
— Эх, черт возьми! — воскликнул молодой астроном, — дело плохо! В таком случае нам придется самим быть гарнизоном нашей крепости!… Конечно, эта мысль ничуть не смущает меня сама по себе, но дело в том, что служба эта будет тяжеленька для отряда, состоящего из четырех человек.
— Я полагаю, что, быть может, есть еще возможность получить хороших солдат, — продолжал Мабруки, — для этого следует обратиться к прежней страже Зебэра, если только Махди не успел еще завербовать ее.
— Что это за стража Зебэра? Я никогда не слыхал о ней!
— Это отряд чернокожих воинов из страны Великих Озер, которых Зебэр, царь работорговцев, вывез оттуда, вооружил и снарядил для своей личной охраны. И вот с тех пор, как его торговля окончательно пала и уничтожилась, а сам он имел глупость отправиться в Каир, где правительство схватило его и держит посейчас в плену, стража его, оказавшись ненужной, распущена и теперь находится без дела. Я не сомневаюсь, что если предложить им какое-нибудь вознаграждение, то они охотно согласятся поступить к вам на службу!
— И вы полагаете, Мабруки, что на верность этих людей можно будет положиться?
— О, в этом я вполне уверен. Это превосходнейшие солдаты!… Их целая деревня в двух днях пути отсюда, в оазисе Гондара!
— Ну, так вот что, Мабруки, я уполномочиваю вас действовать от моего имени. Отправляйтесь туда сегодня же, наймите сотню этих солдат на тех условиях, которые вы найдете удобными, и приведите их сюда.
— По прошествии четырех дней они будут здесь, господин!… — сказал Мабруки, низко кланяясь и выходя вполне осчастливленный полным доверием Норбера Моони.
Тем временем в отдельном флигеле господ комиссаров также происходило серьезное совещание. Друзья-приятели, наполнив доверху свои кружки и закурив глиняные трубки, держали совет.
— Вы сами теперь видите, господа, что нет никакой возможности заставить этого француза согласиться с какими бы то ни было резонами! — сказал негодующим тоном Костерус Вагнер. — Следовательно, приходится прибегать к крайним мерам.
— К каким крайним мерам? — осведомился Питер Грифинс.
— Я сейчас объясню, потерпите немного, — продолжал Костерус Вагнер, — не правда ли, друзья, все мы того мнения, что оставаться здесь больше совершенно невозможно, не так ли?
— Конечно! конечно! — хором отозвались остальные два комиссара.
— Но, опять-таки, мы не можем уехать отсюда, а француза оставить здесь одного… потому что это значило бы окончательно отказаться от дела, которое и без того стоило нам целого года изгнания.
— Да, это ясно!
— Похитить и увезти француза силой весьма трудно, почти невозможно. Заставить его исчезнуть было бы подозрительно и неблаговидно, да и не совсем безопасно. Итак, я вижу только одно средство выйти из этого затруднительного положения, а именно, принудить его бежать, вызвав возмущение в среде рабочих, и устроить открытый бунт, а это, как мне кажется, будет не особенно трудно!
— Но не падем ли и мы сами жертвами этого возмущения, этого бунта?
— Нет, если только мы сумеем убедить арабов и доказать, что мы стоим всецело на их стороне, стоим за них, а не за гяуров… Как вам известно, я уже более года занимаюсь тем, что изучаю их язык; ведь это единственное мое развлечение в этой проклятой стране, и это развлечение может теперь сослужить мне добрую службу.