Страница 70 из 104
— График изменения численности населения с течением времени, — сказала Ина. — Это я понимаю. И что же дальше?
— Численность популяций животных сохраняется почти на одном уровне, будь то лисы Аляски или обезьяны-ревуны Белиза. Их численность изменяют внешние факторы, такие как суровая зима или появление врагов, но при прочих равных условиях число животных примерно постоянно.
Далее Ван перешел к виду, без излишней скромности называющему себя разумным, использующему искусственные инструменты. Что происходит в этом случае? В той же системе координат я изобразил для Ины еще одну кривую, взмывающую круто вверх, асимптотически стремящуюся к оси ординат.
— В этом случае, — пояснил я, — население — мы можем использовать для его обозначения термин «народ», — итак, в этом случае народ учится использовать инструменты, развивает навыки, изобретает новые инструменты. Люди не просто бьют камнем о камень, высекая искру или обтесывая этот камень, но и учат тому же себе подобных, распределяют труд, осваивают экономику. Они добывают больше пищи, численность населения увеличивается. Крупные сообщества людей вырабатывают новые навыки, возделывают земли, разводят животных. Письменность позволяет не только более эффективно передавать знания современникам, но и сохранять достижения прежних поколений, «консервировать» сведения.
— Значит, кривая стремится вверх все круче, пока мы все не утонем сами в себе.
— Вовсе не обязательно. Существуют и факторы, отклоняющие кривую вправо. Рост благосостояния и развитие технологий побуждают ни в чем не нуждающихся, по-настоящему разумных людей, которым ничто не угрожает, ограничивать воспроизводство. Наука, техника, технология и культура способствуют этому самоограничению, кривая «горизонтализируется», по выражению Вана.
Ибу Ина подняла на меня взгляд:
— Тогда в чем проблема вашего графика? Где перенаселение, мор и голод?
— К сожалению, на нашей планете «горизонтализирующие» факторы работают недостаточно эффективно. И мы семимильными шагами стремимся к самоудушению, к граничному состоянию.
— К граничному состоянию?
Еще одна кривая. Эта загогулина похожа на латинскую букву S курсивного шрифта с плоской макушкой. Над нею я нанес на график две прямые, параллельные горизонтальной оси; одна из них (обозначенная буквой А) намного выше кривой, другая (обозначенная буквой В) — пересекающая ее взлет.
— Ну, жду пояснений, — подбодрила меня ибу Ина.
— Эти линии означают предел выживаемости, «предел прочности» планеты, определяемый наличием обрабатываемой земли, резервами топлива и сырья, чистой воды и свежего воздуха. Диаграмма показывает разницу между успешным разумным видом и видом-неудачником. Вид, не вылезший за положенный ему предел, обладает потенциалом для продолжения существования при прочих равных условиях. Ему открыты те возможности, о которых мечтали утописты-визионеры: исследование галактик, манипуляция пространством и временем…
— Грандиозно…
— Однако не для нас. Наше положение куда хуже. Вид, не успевший стабилизироваться до достижения предела выживаемости, по всей вероятности, обречен.
Голод и Эпидемии, технологические и экологические катастрофы, умирающая планета, истощенная цивилизацией идиотов.
— Прелестно. Значит, мы идиоты. Это вам Ван поведал?
— Ну, может быть, все и не так мрачно, но близко к этому. И для Земли, и для Марса. Мы уже принялись влезать в зону предела. И гипотетики вмешались как раз перед тем, как мы там увязли окончательно.
— Но почему они вмешались? Чего они от нас ожидают?
На этот вопрос у народа Вана ответа не оказалось. Как и у землян.
Хотя Джейсон Лоутон все же нашел кое-что вроде ответа.
Но я пока что не был готов об этом говорить.
Ина зевнула, и я стер свои пыльные графики с пола. Ина выключила лампу. Остались наши «ночники» — дежурные фонари ангара. Всеми наружными шумами повелевали какие-то монотонные набатные удары колокола.
— Бом, бом… — размеренно произнесла Ина, растянувшись на воняющем плесенью «матрасе» из сложенных коробок, и добавила, несколько изменив ритм и интонацию: — Тик-так. Я помню, как тикали старые механические часы, Тайлер, а вы?
— У нас были на кухне, у матери.
— У времени много лиц. Временем мы измеряем жизнь, месяцами и годами. Большое время стирает горы и создает звезды. А сколько случается между двумя ударами сердца! Трудно жить в таких разных масштабах времени, они разрывают тебя. Проще забыть, что ты жил в этих разных временах.
Клацанье громадного метронома снаружи продолжалось.
— Вы рассуждаете, как будто живете в четвертом возрасте, Ина.
В полумраке я различил, что она слегка улыбнулась:
— Полагаю, мне одной жизни достаточно.
Утром мы проснулись от нового звука. Громадная стальная гармошка ворот отъехала в сторону, в ангар ворвался дневной свет, а за ним и Джала, выкликающий наши имена.
Я выскочил из конторки кладовщика, кинулся вниз по гулкой железной лестнице. Джала уже одолел половину пути до конторки, за ним медленно шагала Диана.
Подбежав ближе, я выдохнул ее имя.
Она попыталась улыбнуться, но трудно улыбаться, когда челюсти крепко стиснуты. Лицо Дианы показалось мне совершенно белым, она прижимала к телу повыше бедра что-то вроде большого тампона. Одежда Дианы в пятнах живого красного цвета — кровь, с ужасом понял я.
Эйфория отчаяния
Через восемь месяцев после обращения Ван Нго Вена к Генеральной Ассамблее ООН криогенные инкубаторы «Перигелион фаундейшн» выдали первые промышленные объемы марсианских репликаторов. На космодроме Кеннеди и на базе Ванденберг готовили к запуску армаду ракет «Дельта-7». Примерно тогда Ван и загорелся желанием посетить Большой Каньон, а разжег его интерес старый номер «Arizona Highways», оставленный в его покоях каким-то биологом-энтузиастом.
Он продемонстрировал мне этот журнал чуть ли не на следующий день:
— Вы только посмотрите! — Ван чуть не дрожал от возбуждения, показывая мне иллюстрированную статью о воссоздании в первозданном виде «Тропы ясного ангела». Река Колорадо рассекает докембрийский песчаник. Турист из Дубаи трясется на муле вместо ожидаемого под ним верблюда. — Слыхали об этом чуде, Тайлер?
— О Большом Каньоне? Конечно. Мало кто о нем не наслышан.
— Потрясающе! Грандиозно!
— Ну, впечатляет, как говорят. Но ведь на Марсе и своих каньонов предостаточно, не так ли?
Он улыбнулся:
— Вы имеете в виду Гиблые Земли. У вас они называются на латыни Valles Marineris, открыли их с орбиты шестьдесят лет назад — или же, что то же самое, сто тысяч лет назад. Да, там есть похожие пейзажи. Но я там никогда не бывал. И теперь уж, конечно, вряд ли придется. Вместо этого я бы с удовольствием посетил Большой Каньон.
— За чем же дело стало? У нас свободная страна.
Ван поморгал, возможно, впервые услышав этот штамп, и кивнул:
— Непременно попрошу Джейсона устроить поездку туда. Поедете со мной?
— В Аризону?
— Да, да, в Аризону, в Большой Каньон! — Ван, конечно, в четвертом, но вел себя чуть ли не как десятилетний пацан. — Поедете?
— Ну, надо подумать.
Я все еще «думал», когда позвонил И-Ди.
Воцарение Ломакса превратило И-Ди Лоутона в политического невидимку. Его статус крупного промышленника остался незыблемым, устроенный им прием не отказывались посетить и крупные государственные шишки, но влияние на уровне кабинета министров, которым он располагал в президентство Гарланда, И-Ди безвозвратно утратил. Поговаривали, что он об этом переживает, что впал он в прострацию, психологически уже не тот, что, окопавшись в своей джорджтаунской резиденции, досаждает бывшим политическим соратникам нежелательными звонками… Все возможно, но ни Джейс, ни Диана о нем больше не слыхали, и я буквально остолбенел, когда, сняв с аппарата трубку, услышал его голос.