Страница 66 из 104
— Можешь не смотреть, Джейсон.
— Нет, я хочу это видеть.
Его всегда интересовал процесс.
Инъекция подействовала не сразу, но к полудню следующего дня у него поднялась температура.
По его словам, ощущение не более зловещее, чем легкая простуда, и ближе к вечеру он предложил мне засунуть мой термометр и рукав измерителя давления «себе в…». В общем, убрать их куда-нибудь подальше.
Я поднял ворот, втянул голову в плечи, прячась от вялого мелкого дождика, зарядившего еще ночью и не собиравшегося ни усиливаться, ни ослабевать, и снова направился через газон. Спустившись в подвал, я вытащил коробку с надписью «Школа» и перенес ее наверх.
Сквозь шторы проникал серый свет, приглушенный дождем. Я включил лампу.
Мать моя умерла пятидесятилетней. Восемнадцать лет я провел с ней в этом доме. Чуть больше трети ее жизни. Об остальных двух третях я знал лишь то, что она мне посчитала нужным открыть. Иногда она рассказывала о Бингеме, своем родном городке. Жила она с отцом, агентом по недвижимости, и с мачехой, дневной сиделкой. Дом их находился на вершине холма, куда по крутому склону взбиралась обсаженная деревьями улица. Подругу детства ее звали Моникой Ли. Городскую речку Литл-Уайклифф перекрывал типовой крытый мост, за которым находилась пресвитерианская церковь. Церковь мать моя посещала до шестнадцати лет, после чего появилась там лишь на похоронах родителей. Но она никогда не рассказывала мне о Беркли, о том, чего собиралась достичь со своей степенью магистра делового администрирования. Или почему она вышла замуж за отца.
Бывало, она снимала с этажерки эти коробки, чтобы познакомить меня с тем, чем жила до моего появления, продемонстрировать экспонаты своего музея. В коробках покоились фрагменты прошлого: пожелтевшие газетные вырезки с сообщениями о террористических актах, о войнах, об избрании или импичменте президентов. Были и предметы, которые мне нравилось держать в руках чуть ли не с младенчества: потускневшая пятидесятицентовая монета, выпущенная в обращение в год рождения ее отца — 1951, четыре темно-рыжих с розовым морских ракушки с пляжа в Кобскук-бей…
Коробка с надписью «Школа» — наименее интересная для малолетка. Единственное, что мне в ней нравилось, — значок «Голосуйте за…» — за какого-то неуспешного кандидата от демократической партии. Яркий значок, броский. Остальное — макулатура, с моей точки зрения: дипломы и свидетельства, несколько страниц, вырванных из зачетки ее выпускного года, и стопка небольших конвертов, к которым меня не тянуло и к которым мне не разрешалось прикасаться.
Теперь я открыл один из этих конвертов и обнаружил, что: а) они содержат любовные послания и б) послания эти написаны почерком, совершенно не похожим на почерк писем моего отца, хранившихся в коробке с надписью «Маркус».
Таким образом я узнал, что в колледже у матери имелся кавалер. Такая новость, конечно, не пришлась бы по вкусу Маркусу Дюпре, брак с которым она заключила через педелю после окончания, по вряд ли кто-либо другой стал бы ее осуждать. И уж, разумеется, это не причина, чтобы прятать коробку в подвале, да еще после того, как она долгие годы торчала на виду, па этажерке.
Собственно, с чего я взял, что спрятала ее моя мать? Кто побывал в доме в период между ее инсультом и моим прибытием днем позже? Конечно, Кэрол, нашедшая ее без сознания на диване, вероятно, еще кто-то из прислуги, если Кэрол позвала на помощь. Люди из службы скорой помощи, готовившие мать к транспортировке в больницу. Но у кого из них и с какого рожна возникло бы желание тащить коробку с надписью «Школа» в подвал и прятать за котлом-водогреем?
Возможно, это вообще не имело значения. Перемещение коробки с сувенирами из одного помещения дома в другое ни один суд преступным деянием не признает. Может, какой-нибудь подвальный домовой постарался. По всей видимости, мне этой тайны не прояснить, спокойнее вообще над нею не задумываться. Все в этой комнате, все в доме, включая и эти коробки, рано или поздно продадут, сдадут в утиль, выкинут. У меня руки не доходили, у Кэрол тоже, хотя давно бы пора здесь навести порядок.
А до того времени…
До того времени… Я сунул коробку обратно на этажерку между двумя другими, надписанными «Маркус» и «Разное».
И пустая комната заполнилась.
Больше всего меня беспокоил вопрос совместимости лекарств, и я обсудил его с Ваном. Я не мог прервать лечение Джейсона без риска тут же вернуть в катастрофическое состояние. Но как будут взаимодействовать в организме земные и марсианские средства при одновременном их применении?
Ван обещал, что с этим проблем не возникнет. «Лекарство долголетия» не являлось лекарственным средством в обычном смысле слова. В кровь Джейсона вводился биологический эквивалент компьютерной программы. Обычные лекарства взаимодействуют, по большей части, с протеинами и поверхностью клеток. «Лекарство долголетия» обращалось напрямую к ДНК.
Однако, чтобы подействовать, оно должно было проникнуть в клетки и взаимодействовать с иммунной системой Джейсона. Ван отмел и эти мои соображения. Он утверждал, что «коктейль долголетия» достаточно универсален и гибок, чтобы функционировать в любом физиологическом состоянии — кроме смерти, разумеется.
Но гены АРСа на красную планету не попадали, лекарства, которые принимает Джейсон, на Марсе неизвестны. И хотя Ван настаивал, что мои опасения необоснованны, я заметил, что он при этом не улыбался. И я принял свои меры: убавил дозировку средств против АРС за неделю до первой инъекции.
Казалось, эта мера подействовала. К моменту прибытия в «большой дом» Джейсон почти не проявлял признаков болезни, потребляя намного меньший объем лекарств. Поэтому мы приступили к лечению с оптимизмом.
Через три дня я уже не мог сбить мучивших его приступов. Еще день — и он впал в полубессознательное состояние. Затем кожа его покраснела, на ней высыпали пузыри. К вечеру он закричал и не перестал кричать, несмотря на вколотую мной дозу морфина.
Он не вопил во всю глотку, а начинал с протяжного стона, лишь периодически повышая громкость до максимально возможной. Звук такого рода можно услышать от больной собаки, звук непроизвольный и нечеловеческий. Когда Джейсон приходил в себя, он замолкал и даже не помнил о своих стонах, хотя воспаленная от крика глотка напоминала о себе резкой болью.
Кэрол пыталась мириться с происходящим. В немалом по габаритам «большом доме» можно было отыскать уголки, до которых крики не доносились — или, во всяком случае, едва доносились. Кухня, задние гостевые спальни — она проводила время там, читая или слушая местное радио. Но напряжение сказывалось и на ней, она опять пристрастилась к спиртному.
Собственно говоря, выпивала Кэрол каждый день, но дозу ради приезда сына убавила до минимума, позволявшего ей сохранять приличный вид и предохранявшего от истинных ужасов внезапного воздержания. Хочу подчеркнуть, что ради сына Кэрол, можно сказать, совершила подвиг, обрекла себя на реальные лишения. И помогла ей в этом материнская любовь, дремавшая долгие годы и проснувшаяся с неожиданной силой при виде его мучений.
В ходе второй недели процесса я подключал Джейса к капельницам, бдительно следя за повышением давления крови. Однажды у него выдался просветленный денек, хотя выглядел он ужасно, весь покрыт чуть ли не древесной корой, с проступавшими местами почти голого мяса, глаза — заплывшие щелочки в распухшей плоти. Он спросил, появился ли уже Ван Нго Вен на телевидении. Но до запуска марсианина па политическую орбиту оставалось еще несколько дней. К вечеру он снова сполз в полубессознательную трясину, булькавшую стонами и вскриками, переходящими в протяжные вопли.
Кэрол, наконец, не выдержала. Она появилась в дверях спальни со слезами в глазах, гневная, исполненная решимости:
— Тайлер! Хватит! Сколько можно!
— Я делаю что могу, но он не реагирует на опиаты. Давайте лучше отложим разговор до утра.