Страница 22 из 104
Дорошин поморщился:
— Пацаны… И Сашка тоже… Ладно. Поговорю с ним. Эту фронду кончать надо. А ты чего ко мне?
Михайлов пожал плечами, дескать, чего спрашивать, и так ясно, пришел проведать. Может, трудная минута, так поддержать.
— Ладно, ладно, — Дорошин грузно поднялся, вынул из холодильника большую миску с окрошкой, поставил на стол. — Давай-ка мы с тобой перекусим малость, упарился я, а окрошечку моя Васильевна уж как сконструирует, так удивляться приходится… Уж в этой области человечество себя, на мой взгляд, исчерпало полностью… Нет резервов мысли. А она такое вдруг сообразит… Ну прямо диву даешься. Я полагаю, что ежели нашему брату мужику да предложить выбор: или первую в мире раскрасавицу, или первую в мире умелицу кухонную в жены, то наверняка восемьдесят процентов мужского сословия умелицу предпочтут.
Они молча поели, изредка поглядывая друг на друга, и Михайлов понимал, что старику приятно его посещение, что именно сегодня нужно было, чтобы кто-то из бывших птенцов его оказался рядом. Тем более ценно то, что приехал именно он, человек, зависящий от Рокотова по службе; и выглядит это сейчас в глазах Дорошина как наглядная демонстрация преданности его, Михайлова, старому своему шефу. А Дорошин думал о том, что Дима хорош именно пониманием многого из того, что пока что не могут осмыслить ни Рокотов, ни Сашка. Они никак не дойдут своим умом до той истины, что нельзя кусать руку, которая вывела тебя в люди, хоть и считаешь, что владелец этой руки постарел, поглупел, а ты можешь и обойти его на каком-то участке жизни, потому как то, что ты получил от него в готовом виде, он зарабатывал битыми боками.
— Суета, — сказал Дорошин, — точная суета, Кореневка — это чепуха. Покрутится Володька и признает, что старик Дорошин еще кумекает кое-что.
— Признает? Не думаю, чтоб это скоро было. У него ж характер. Вот если б ему из обкома звоночек, тогда б другое дело.
— Кляузничать на него я не буду, — Дорошин посуровел, руки его твердо легли на подлокотники кресла. — Слушай, чего ты его так не любишь? К тебе, по моим сведениям, относится прилично, уважает… Непонятно.
— Я к Владимиру Алексеевичу отношусь с большим уважением, — Михайлов покраснел, дрогнувшей рукой снял и протер очки, — я думаю о вас, Павел Никифорович… Резон в доводах Рокотова есть. Посудите сами: отказаться от сноса сел — экономия не только средств, но и земли, богатейшего чернозема, который может продолжать давать урожаи. В связи с последними постановлениями по охране природы и окружающей среды, он может найти немало сторонников, и даже очень влиятельных. И Кореневка, если посмотреть хорошо, не столь уже безнадежный вариант. Во всяком случае, кварциты там наверняка есть. А для того чтобы подкрепить ваши доводы, достаточно одного звонка в обком, скажем, того же Комолова; звонок этот может быть совершенно нейтральным, просто просьба как можно скорее решить вопрос на месте с отчуждением земли, И никаких жалоб. Все это честно.
Дорошин сидел в кресле, глядя в сторону окна, брови его сдвинулись к переносице, и был он сейчас похож на старого усталого филина. Это сходство было обнаружено Михайловым настолько неожиданно, что он не выдержал и хмыкнул. Дорошин резко повернул к нему голому и глаза его подозрительно сверкнули:
— Ты чего?
— Икота… — сказал Михайлов и снова покраснел.
— Не объедайся, — добродушно усмехнулся Дорошин и качнул головой с видом чрезвычайно довольным, — вот тебе и Ольга Васильевна… Даже тебя по части обжорства с пути сбила... Твоя Жанна небось такого и в помине не сообразит… Кормишься, конечно, в столовках? Зато жена все по парикмахерским… Я вот что тебе скажу, Дима. Комолову позвонить нетрудно, да ведь что толку? На наш проект пока что даже отзывов нет, рецензий, Уж не говоря об утверждении. Чего воду мутить, когда карась в норе?
Михайлов плечами пожал: дескать, вам виднее. Ох, как хорошо он знал старика. Сейчас в его мозгу идет интенсивная обработка предложения: взвешиваются все «за» и «против». И «за» гораздо больше. Надо только подождать.
И они начали неторопливый разговор по делам почти пустяковым: о нынешних погодах, об урожае, о последнем многосерийном телевизионном фильме. Потом Дорошин встал, прошелся по комнате, потоптался у раскрытого окна и вдруг резко шагнул к тумбочке, на которой стоял телефон.
— Ладно, — будто извиняясь, сказал он Михайлову, — позвоню Комолову. Просто так, в порядке информации. Кстати, он просил позванивать ему почаще… А желание начальства, как известно, закон для подчиненных.
Он все время поглядывал на Михайлова, словно ожидал от него поддержки своим будущим поступкам, но Михайлов уже листал последний номер «Советского экрана» и делал вид, что чрезвычайно увлечен этим занятием.
Заказав Москву, Дорошин позвонил секретарше и поинтересовался, на месте ли товарищ Григорьев? Получив ответ, он сокрушенно покачал головой:
— Вот мудрец, а…
И только положил трубку, как дали Москву.
— Геннадий Андреевич? Здравствуйте… Дорошин. Да вот решил побеспокоить… Да. Все в порядке. Четверых отправляем. Лучших, конечно. Чтобы нашу область достойно представить. Двух Героев Труда… Да ничего в общем… Воюем. Накладка тут одна есть, пока что не вредная, но может потом нам дорого обойтись. С райкомом партии контакт хороший, но вопрос об отчуждении земель, видимо, будет решаться трудно. Есть такие прогнозы… Мне трудно сказать… а впрочем, пожалуй, есть смысл. Не помешает. Лучше, конечно, говорить с первым секретарем обкома, с хозяином. Спасибо, передам… обязательно… Она сейчас в саду возится… Спасибо большое, Геннадий Андреевич… Доложите шефу, что славгородцы не посрамят… Квартал, полагаю, выдадим с перевыполнением. До свиданья.
Положив трубку, он посидел с минуту неподвижно, почесывая тыльной стороной ладони чисто выскобленный подбородок, как-то рассеянно поглядывая при этом на Михайлова, потом тяжело встал:
— На работу надо… Перерыв обеденный уже закончился давно, а мы с тобой все митингуем, а?
Они распрощались у ворот дорошинского особняка, и Михайлов, неуклюже забираясь на заднее сиденье «Волги», видел, как старик медленно двинулся по тихому переулку к центру: на работу и с работы в любую погоду и при любых обстоятельствах Дорошин ходил только пешком.
В кабинете было тихо и прохладно. Предупредив секретаршу о том, что хочет поработать, Михайлов сел в углу, в уютное кресло у журнального столика. Иногда надо было обдумать дела житейские и он любил делать это в одиночестве и полной тишине.
Все считают, что он не любит Рокотова. Исходят из того, что для такого умозаключения есть все основания. И Дорошин тоже… Если б он знал, что Михайлов гораздо больше уважает Владимира Алексеевича, чем его. Рокотов весь на виду, во всех его поступках ищи самый прямой ход. А вот угадать, как поступит Дорошин, — это сложнее. Он всегда делает ставку на молодых, которые на него работают, а плоды пожинает шеф. Если же случится беда, неприятность, то можешь быть уверен, что стрелочником окажется не он. Но Михайлов всегда будет сторонником Дорошина потому, что Павел Никифорович вознаграждает за услуги самым ценным — своей постоянной и весомой поддержкой. А Рокотов со своих ближних спрашивает еще строже, чем с тех, кто от него и стороне. Трудно с ним, но уважения к нему больше. Когда-то детстве Димка дружил с Генкой Курочкиным, одним из шести детей туберкулезного сторожа лесосклада. Время было послевоенное, суровое… И с продуктами было тогда не густо и с одеждой. Генка никогда не простуживался, а иногда, на спор, брался босиком пройтись по снегу целых десять шагов. Это стоило Димке бутерброда с маргарином. И после такой экскурсии Генка даже не кашлял. Михайлов уважал приятеля за храбрость и еще за то, что тот мог совершить поступок, совершенно невозможный для других. Но это уважение было в чем-то снисходительным, будто речь шла о чело-иске, способном хоть и на героический, но нелогичный, неразумный поступок. И вот сейчас Михайлов очень часто ловил себя на мысли, что его уважение к Рокотову чем-то похоже на то детское уважение к Генке, который мог ходить босиком по снегу.