Страница 28 из 29
Он принимал учтивости их не иначе, как должную ему дань, и сам каждому из них, смотря по лицу, оказывал ласковость, которая ничто иное была, как грубость, только не очень грубыми словами произнесенная. Те, которые получили от него знаки благоволения, с удовольствием отходили от него к своим местам; однако никто не осмеливался сесть, потому что откупщик еще стоял.
Я, не имея никакой нужды в богатстве его, а следовательно и стоять до тех пор, пока он не сядет, сел по-прежнему на свое место. Он, приметя сие, бросил на меня презрительный взгляд и опросил одного из предстоящих пред собою, кто я таков; потом опять начал смотреть на меня и морщиться, желая верно чрез сие дать знать, что таковой поступок мой очень оскорбителен для чести и важности его. Но я очень мало занимался им и важностью его, которая состояла не в ином чем, как только в толстоте брюха. Тут подошел ко мне один из приверженных к нему и начал превозносить его громкими похвалами.
" Этот человек, - сказал он мне, - заслуживает всеобщую любовь и почтение. Он весьма разумен, потому что богат: без ума нельзя нажить богатства. Поверите ли вы, -прибавил он, - господин откупщик был крепостной человек одного помещика, выкупился и записался в купцы? Вот что делает разум"!
Я не отвечал ему ни слова и желал услышать, что будет говорить откупщик сам о себе. Он начал говорить со всеми вдруг, и каждому в особенности врал, что знал, то есть, что только можно найти глупого в голове совершенного глупца; однако ж слушателям так разумны и замысловаты казались слова его, что они не находили слов, чтобы достойно восхвалить премудрость его.
Мне наскучило смотреть на отвратительные телодвижения, которые он делал, углубляясь в рассуждения свои; а еще более слушать то, что он говорил; потому что может ли из безумной головы выйти не безумное слово? Я простился с хозяином и ушел, оставив собеседников своих изгибаться перед сим золотым идолом.
Примечание старинных людей справедливо, любезный друг, что пугливые бывают великие охотники говорить, хромые ходить, безголосные петь, глупые разумно обо всем рассуждать. Откупщик рассуждал - и рассуждал о высоких материях. Высокие материи, об которых он рассуждал, были так блистательны и пленительны, как самая лучшая Гайднова симфония, когда бы мы услышали ее пропетую голосом искусной певицы - овцы. Не знаю только, кто из них глупее: откупщик ли, который пленялся незаслуженными им похвалами, или те, которые, не шутя, хвалили его? - Впрочем, как бы то не было, откупщика нельзя назвать совершенным безумцем, потому что и на это потребен разум, чтобы из хорошего сделать худое.
Письмо XXXIV.
Вот в чем состоит просвещение.
Сегодня прогуливался я в одной прекрасной роще, находящейся в дачах Г. Б. Шестеро молодых щеголей, как говорили они, делали мне честь своим сотовариществом Мы ходили большею частью взад и вперед, на все глядели; но, кажется, ничего не видали, потому что и глазами, и руками, и ушами разговаривали между собою. Известно, о чем могут говорить молодые люди, притом же люди со вкусом. Любовные интриги, карты, псовая охота - вот предметы, которые они более всего на свете разумеют и любят.
Не одни наши модники за удовольствие почитают хвалиться пороками своими - пороками непорочными, то есть модными: эту честь разделяют с ними очень многие и в уездных городах живущие. Ветреностью, по мнению их, так же можно хорошо щеголять, как и модными нарядами, потому что ветреность не последняя новость в нашем отечестве.
Спутники мои, вероятно, желая показать, кто из них более образован, ловок, решителен, знающ правила вкуса, а следовательно и достойнее других назваться молодцом, рассказывали друг другу о шалостях своих. Один с восторгом говорил, что для него самое приятнейшее в жизни время было то, когда отец его отлучился на несколько времени в П.; потому что он, будучи тогда хранителем всего имения его, проигрывал приятелям своим рублей по сто, по двести и более за вечер, и жалел, что неугомонной отец скорым возвращением своим лишил его удовольствия промотать все его имение. Другой, выслушав его, и не оказавши ни малейшего удивления, сказал с важным, но удовлетворенным видом: "Я получаю доходу не более трех тысяч рублей в год, не смотря на то, имею честь держать большую охоту (что вам небезызвестно) и употреблять на содержание ее более двух тысяч. На содержание себя мне остается одна тысяча. Представьте, можно ли жить хорошенько на тысяче рублях при нынешней на все дороговизне? Сверх сего я имею трех любовниц и дарю им каждой по двести рублей".
" Трех любовниц? - подхватили прочие. - Любовницы - какая обширная материя!"
О любовных делах молодые ветрогоны столько же мною могут говорить, как деревенские бабы о домовых и леших. Наши ветрогоны так много говорил и, что я не мог всего и прослушать. Один из них для свидания с своей Дульсинеею превращался в торговку, другой в продавца фруктов, третий в лекаря.
" Все вы весьма хорошо играли роли свои: но я несравненно лучше вас! - сказал четвертый. Влюбившись в дочь одного богатого дворянина, я превращался в золотой дождь и падал в окно к возлюбленной своей. Она любила меня страстно; но так была строга, что не позволяла мне делать никаких шалостей. Я поклялся небом и землею, что буду любить ее вечно, что в скором времени женюсь на ней. Она поверила, я получил желаемое и оставил ее, потому что нашел другую, которую теперь также стараюсь обмануть".
" Где ж ваша клятва"? - спросил я его с негодованием.
" Благодаря просвещению, ныне вывелись такие дураки, которые бы давши клятву девушке, хранили ее", - ответствовал он, смеясь.
Слыша таковой отзыв о просвещении, кто не подумает, что или просвещение само в себе есть глупость, или глупы те, которые почитают себя просвещенными?
Я не захотел более слушать рассказов сих просвещенных невежд, пожелал им попутного ветра ( ибо для мотыльков (бабочек) встречный ветер очень неприятен) и пошел домой.
Опыт есть самый лучший учитель, говорят старинные мудрецы. В самом деле самый лучший, и еще прибавить надобно: самый любезнейший. С одной стороны, что может так не обманчиво уверять нас в истине чего-либо, как опыт? С другой, что лестнее для сердца человеческого, как самому собою, собственным рассуждением рассеивать мрак заблуждений своих, которым обыкновенно подвергает нас неопытность наша, и в то же время без всяких посторонних убеждений, без всяких систематических доказательств уверяться во многих истинах, которые прежде казались невероятными? Например, мог ли бы я прежде сего поверить, что в природе действительно находятся все те люди, которые в истории и в театральных пьесах изображены самыми чернейшими красками, и которых мы вовсе не зная, с ужасом и омерзением произносим имена их? А теперь, теперь, любезный друг, никакая сила человеческая не может разуверить меня в том, что их нет. Поверишь ли, что в столь короткое время путешествия моего удалось мне видеть такого сорта людей несравненно более, нежели сколько я знал их по рассказам всякого рода писателей. Сверх сего приметил я, что страсти и пороки человеческие в подлиннике несравненно сквернее и гаже, нежели те, какие изображаются в комедиях и трагедиях. Филантроп, взирая на сие конечное повреждение естества человеческого, непременно пролил бы источники филантропических слез, а мизантроп со всею адскою злобою рассмеялся; но я, не принадлежа ни к тому, ни к другому ордену, делал только тебе коротенькие поучения из предложения: должно избегать пороков. Но поелику таковые поучения очень обыкновенны и каждому известны, то я не скажу тебе из них ни одного слова.
Может быть, это будет последнее письмо мое к тебе, любезный друг. Путешествие, хотя оно и не продолжительно было, очень утомило меня. Разлука с тобою начинает тяготить сердце мое. На завтрашний день я отправляюсь в путь. Скоро надеюсь броситься в твои объятия.