Страница 116 из 236
Вот они и разошлись кто куда каждый своей дорожкой. А напоследок ведь могли и поговорить по‑человечески. Сколько же их связывало! Как настойчиво сталкивала их судьба, а они так и остались не врагами, не друзьями. Почему? А кто его теперь знает?
Конвойные – два сионийских солдата – шли следом, больше не подгоняя и не прикрикивая. Куда им торопиться? Шли и говорили между собой о чём‑то, Джейк не понимал ни слова, не слушал их, и звуки голосов воспринимались одни общим неясным фоном.
Они прошли по центральной улице мимо солдат, мимо вездехода, мимо двух старух гриффиток, опасливо переговаривающихся через высокий плетёный забор. Все замолкали, провожали их троих глазами, стояли неподвижно, так, словно понимали, куда ведут этого высокого парня со скованными за спиной руками.
Вошли в лес, пошли по чуть приметной тропиночке, по ней гриффиты ходили к реке, сейчас же, боясь нарушить приказ, все они сидели по домам, не высовывались лишний раз.
Джейк шёл неслышно, хоть и чувствовал, с каким трудом подчиняется ему разом одеревеневшее тело. Но всё равно шёл так, как ходил всегда: лёгким невесомым шагом, под которым и песчинка не скрипнет, ни веточка не хрустнет. Эта осторожность и даже какая‑то сосредоточенность на каждой, пусть даже незначительной мелочи, были теперь для него единственным, что занимало его мысли.
Вот где‑то левее вспорхнула птица, с тревожным криком качнула ветки, пролетая над головой, и солнечные зайчики побежали по стволам деревьев, по широким разлапистым листьям, преграждающим путь.
Вот яркие огромные бабочки, взлетев с орхидей, закружились на месте в странном танце, в потом так же вместе откатились в сторону, скрылись среди деревьев, затерялись в листве.
Тонкая змейка с жёлтым брюшком и такими же жёлтыми пятнами по обеим сторонам рта свесилась вниз с лианы чуть ли не до лица, зашипела, предупреждая, раскачиваясь из стороны в сторону, угрожая острыми, но не ядовитыми зубами, – мелочь, не представляющая опасности. Джейк только чуть голову в сторону отодвинул, прошёл мимо, а одни из сионийцев, шедший следом, испуганно вздохнул, ругнулся под нос, дулом автомата отшвырнул змею в кусты и прокомментировал:
– Вот дряни‑то сколько всякой! Шагу не ступить!..
Его напарник буркнул что‑то насчёт того, что он полностью с ним согласен. Только Джейк наслаждался этой красотой. Весь этот мир вдруг показался ему куда красивее и ярче того, что он увидел в первый день, когда попал в джунгли. Сейчас и краски были ярче, и крупнее цветы, и зеленей листья, и тонкий аромат казался куда приятнее и тоньше всех известных ранее запахов – всё это стало как‑то выпуклее, явственней, обострилось, приблизилось. И глядя вокруг, Джейк неожиданно понял: он хочет жить!
Он должен бороться, он хочет жить и, значит, должен что‑то делать, пытаться, пробовать, биться, но не покорно подчиняться обстоятельствам. Он должен жить! Он обязан вернуться! Ведь его же родители ждут. И матери обещал вернуться… Обещал!..
Я же обещал ей вернуться! Я и себе обещал выбраться из всего этого!
А они уже перешли канаву, приблизились к реке настолько, что шум воды стал заглушать шелест листьев. Здесь, в низине, и кустарник стал гуще, и лес темней, свет солнца почти не доходил до земли, это было царство теней, не знакомое со светом, с солнечным светом.
Конвоиры чуть поотстали, как будто забыли, зачем были посланы, и Джейк воспользовался единственным, имеющимся у него шансом, – пригнувшись, вжав голову в плечи, метнулся с тропинки в сторону, в кусты, напролом, ничего перед собой не видя, кроме беспорядочного мелькания зелени перед глазами.
Крики и очереди из автоматов нагнали, ударили в спину, но он всё равно бежал, даже не думая о спасении – ни о чём не думая, только одно повторяя в такт сердцу: «Спаси и сохрани! Спаси и сохрани!..»
Что‑то горячее, обжигающее толкнулось в сердце – и боль, неожиданная, острая, живая, выдавила весь воздух из лёгких. Весь – до последней капельки! Он хватал его открытым ртом, но не мог проглотить, а потом перед глазами всё крутанулось резко, Джейк так ничего и не понял, ощутил только, как с громким – оглушающим, заслоняющим собой все звуки этого мира! – хрустом входят в тело пули.
В это беззащитное и слабое тело!
Он видел ещё траву и землю, близко, очень близко, в последний момент понял, что стоит на коленях, а потом – всё! Мозг ещё какое‑то время ловил окружающие звуки: треск ломаемых кустов и шаги сионийцев. Их голоса:
– Смотри‑ка, а думал, не достану! – Сказал один, глядя, как чёрные в этом сумраке пятна быстро расплываются по ткани защитного комбинезона.
– А я думал, уйдёт! – Добавил второй, толкая ниобианина носком ботинка. – Готов, вроде…
– А сейчас, контроль для верности! – сиониец перевёл режим стрельбы на одиночный, нажал спуск. Но, видимо, нервничал, или просто руки дрожали после быстрого бега: все выпущенные пули вошли в рыхлую землю совсем рядом с головой лежащего неподвижно ниобианина.
– Мазила! – рассмеялся над собой же, а потом добавил равнодушно, – А, чёрт с ним, пошли! Так даже быстрее…
– Закопать бы надо! Капитан говорил…
– Да пошлём кого‑нибудь из местных! – отмахнулся, убирая автомат, – Да подумаешь!.. Кто узнает?..
* * *
– Мы и сами‑то мало узнали. Одни вопросы, а ответов – ноль! – Ли поднимался вслед за гостем по ступеням и говорил всё, говорил всю дорогу от машины и до дома. Говорил и чувствовал сам, что будто оправдывается в чём‑то, будто он виноват в том, что ниобианин этот оказался как раз тем, за поимку которого «информаторы» обещали кучу денег.
– Вы же знаете, эти спецсредства такие ненадёжные. Хочешь одно – получается другое… – Ли осёкся, встретив хмурый взгляд Ламберта. Капитан стоял на крыльце, курил, убрав одну руку в карман. Сам он гостя из города встречать не вышел. Он недолюбливал «информаторов». А ли, зная это, не стал настаивать.
Ламберту и этот тип не понравился сразу, с первого взгляда. Высокий, худощавый, и какой‑то пижонистый. Тщательно отглаженный костюм с аккуратными стрелочками на брюках, без единой складочки, ослепительной белизны рубашка, и даже ботинки – они одни вызывали у солдат завистливые взгляды. А Ламберта, наоборот, раздражала эта аккуратность. «Тоже мне, приехал, как на прогулку за город. Здесь грязища, куда ни сунься, неужели сам не понимал, куда едет?..»
Гость, назвавшийся «мистером Грином», задержал взгляд на лице Ламберта и чуть заметно кивнул головой, словно отметил для себя что‑то важное. Глаза у него были странные, чёрные настолько, что зрачок от радужки отличить невозможно. И взгляд внимательный, прощупывающий до самого сердца, будто знающий наперёд каждое слово, каждое движение собеседника.
По этому взгляду Ламберт сразу понял: не «пустышка» этот тип. Не тот человек, который только ищет повода показать свой достаток и положение в обществе. Эти, из ОВИСа, не послали бы сюда простого пижона.
«Информатор» первым переступил порог, и Ламберт не удержался, пошёл следом, уж очень ему захотелось вдруг увидеть этого Грина в деле. Ли опередил их, первым подошёл к ниобианину, чуть коснулся пальцами его плеча, произнёс:
– Полная потеря памяти, бессвязная речь, не мыслит, не понимает, не чувствует. Не человек – растение! – Несколько раз щёлкнул пальцами перед носом пленного – ниобианин не шевельнулся, – Вот, видите! Это не человек уже…
– Переусердствовали… – «Информатор» глянул ни Ли с осуждением, нахмурился, – «Триаксид»?
Лейтенант растерялся от такой догадливости.
Существовало много веществ, подходящих для глубокого допроса. Все они были хороши и применялись что одной, что другой стороной, и никто не скрывал этого. Одно было плохо. На все эти средства у солдат вырабатывали специальными медикаментами иммунитет, а «Триаксид» действовал безотказно во всех случаях. Но он был запрещён, и это‑то и смутило лейтенанта.