Страница 41 из 163
150
животе будто все порвано. Где же Котов и Непея? Где они, сволочи, трусы, гады! Мелькает дурная мысль, может, оставить Бокотько, ползти за подмогой? Да и не стонет он уже, а только едва хрипит. Оставь! Брось! Все равно умрет. Что толку тащить? Сейчас рассветает, и тебе будет пуля. Снайпер.. Отбрасываю дурную мысль. Вроде отдохнула. Надо скорей, пока не стало светло. Скорей. И тяну, тяну, тяну-у.. Слава богу, над землей легкий туман, сумрак еще. Может быть, дотащу хоть до заграждений..
Тело Бокотько как колода. Плащ-палатка вытаскивается из-под него. Зацепляю как-то. Слушаю. Дышит. Жив. Мысль: хоть бы живого.. А восток все светлее. Не успею. Не успеть.. Господи. Пот заливает глаза, колени и локти, наверное, сплошная ссадина — так болят. Ну-у, еще.. Еще!! Еще!!!
Еще метр! Еще.. Метр.. Вдруг слышу:
— Сестра! Ты?? Здесь мы.
Дотащить Бокотько до траншеи мне уже помогли. Солдаты прятали глаза, говорили — потеряли меня.. Сами искали Бокотько. Поняла — прятались. Отлеживались в темноте. Позднее узнала, оба были из «досроч-ников», не то воры, не то хулиганье. Из таких, говорили, была где-то на фланге целая бригада. Правда, про тех был слух, воюют хорошо.
В траншею мы вернулись вовремя. Немцы, видимо, нас заметили, начался обстрел. Мы были уже в безопасности.
Это был мой первый спасенный раненый. Первый, которого я вытащила. Ранен оказался тяжело: в ноги, в грудь, в живот. Минными осколками. И когда я отправила его дальше, в санроту, думала, Бокотько не доживет. В сознание он не приходил. Эта мысль гасила радость, отравляла мое гордое чувство, что я все-таки почти одна сползала туда, нашла и вытащила этого великана старшину, даже не забыла его автомат и пистолет
— за это меня особо благодарил командир роты. Теперь с трудом верилось: вот я здесь, у своих, целая, невредимая, если не считать синяков и ссадин, сплошной коросты на коленях и локтях, на пальцах рук. Все это нестерпимо
151
болело, болело в животе и в груди, но все-таки болело через радость. Может быть, я его спасла. Испытала себя..
— К медали представлю, Одинцова. «За отвагу», — пообещал ротный.
— С оружием вынесла..
Когда свалилась в траншею, обнимали, целовали, хвалили, тянулись ко мне. Будто совершила невесть какой подвиг. А я плакала от радости, от счастья, от тепла этих не очень знакомых мне даже мужчин, солдат.
XV
Комбат теперь явно избегал меня. Точнее, избегали встречаться мы оба. Едва я видела его где-то вдалеке, слышала голос — старалась убраться подальше, заслониться чьими-то спинами. Даже пряталась, приседала где-нибудь, как маленькая девочка, чтоб не увидел. Когда спрятаться не удавалось, держалась поближе к ротному, старалась быть подчеркнуто официальной. Помню, как Глухов доложил при мне батальонному, что я вынесла Бокотько, помню, как Полещук лишь косо глянул в мою сторону. Опять заходил своими морщинами-засечинами.
Вечером, однако, прислал за мной ординарца. Шла к батальонному как на казнь.
Когда зашла в какую-то саманную хату — здесь был теперь командный пункт батальона, — капитан сидел за столом у единственного полуразбитого окошка. На столе стояли два открытых котелка с рисовой кашей, в снятых крышках, — судя по виду и запаху, жареное мясо.
Доложила опять по форме — старалась делать вид: между нами ничего не произошло...
— Садитесь! — Показалось мне, строго кивнул, подбородком указал на табуретку, опять как бы приглядываясь ко мне своими волчьими глазами.
Села.
Несколько времени рассматривал меня, будто видел по-новому и
152
прощая, показалось даже, прятая далекое смущение. Потом спросил:
— Есть хотите?
— Никак нет, — ответила я. — Уже поужинала. — Хотела встать.
— Сидите! — приказал он.
Сегодня капитан говорил со мной на «вы», и это несколько ободрило меня. А может, после всего пережитого я сделалась просто храбрее.. Не знаю..
Капитан подвинул котелок, подал ложку.
— Ну, не ломайтесь, нехорошо! — увещевающе сказал он, как-то словно бы по-иному, не так хищно, как раньше. И первый принялся за еду.
Я не хотела есть, но все-таки зачем-то стала. Тянула ложку. Глядела в эту кашу. Мне было дурно. А каша была белая, вкусная, разваристая, с американским лярдом. Ела и молчала.
— Эх, хороша кашка! — буркнул капитан. — Мала чашка.. А ты не из разговорчивых, Одинцова. Сердишься, что ли? Стесняешься? Что? — опять перешел он на «ты», полез куда-то под стол, достал трофейную фляжку, об-шитую немецким сукном. Тряхнул. Во фляжке булькнуло.
— Спирт пила?
— Да что вы? Товарищ капитан! Какой спирт? Я и вино-то не..
— Рассказывай, Одинцова! Так я и поверил! Фронтовая сестра. Ну, не строй.. Не ломайся, Глафира.. Фу, Лида.. Что это я. Хочу выпить за твой подвиг. Молодец. Такого бугая вытянула.
— Товарищ капитан! Я не могу. Никогда не пила спирт. Я боюсь.. Комбат посмотрел. В глазах его, беспощадных и цепких, уловила
иронию. Поняла — не отстанет.
— Тогда.. учись. — Открутил крышку фляги, нюхнул, сморщился, достал с окна две жестянки-манерки, зеленой кружкой из-под стола черпнул воды. Как-то особенно дохнул, влил спирт в рот и тотчас же четко запил из кружки.
— Х-хах, — отхакнулся он и подмигнул. — Ух, харра-шо-о.. Ну?
153
Видела? Выдохни и — давай! Вся дела! Теперь давай вместе. За тебя!
— Товарищ капитан! Увольте меня. Не пила и не буду. Я не ломаюсь. Не могу.. Не могу пить спирт.
Глаза капитана знакомо сузились.
— Да ты что?! Как ты смеешь отказываться? «Не могу».. «Не хочу»! Фронтовая сестра? Стыдно! Стыдно, Одинцова.. Ну, будешь?
— Нет! — сказала я.
Он плеснул спирту. Выпил так же ловко. Глотнул из кружки. Отдуваясь, глядел на меня, как бы прикидывая, какое наказание мне дать.
— Ну, ты, цве-то-чек! — протянул он. — Вот не ожидал! Жених, что ли, есть? А? Или с Глуховым? Со стариком? А? Сестра Одинцова.. Глаша.. Глафира? Фу, что это я.. Лида?
— Разрешите идти! — встала я, понимая, что уйти нельзя.
— Не раз-ре-шаю! — рявкнул он, пригибаясь, и так хватил кулаком по столу, что подпрыгнули кружки-котелки.