Страница 53 из 109
— Тийт, как это тебя угораздило с глазом?
Тийт приложился к стоявшей на завалинке бутылке и сказал:
— Дак это там у германца случилось. В тринадцатом году. В конце октября, поди. В городе Веймаре, что ли, или как он там у них называется. После того как разбили француза.
Тут я вспомнил:
— Погоди, погоди, — должно быть, в то время и мой господин зять был там? Я так слыхал…
— Ну да, был, — сказал Тийт, — я у него денщиком служил.
В сущности, тут нечему удивляться. Напротив, вполне понятно, что у командира полка, выйсикуского помещика, денщиком был человек из Выйсику. Тем более, что человек этот смолоду служил в поместье — и лакеем, и конюхом, досконально знал лошадей и как нельзя лучше подходил для конного полка лейб-гвардии, а кроме того, был способен, не пробуя пальцем, а судя по исходившему пару, определить, достаточно ли согрелась вода для бритья, чтобы подать ее господину полковнику… И все же воскрешение столь давней истории в этой лачуге лесника явилось для меня очередным потрясающим подтверждением того, что мир на самом деле куда теснее, чем мы полагаем, а вероятность совпадений, считающихся неправдоподобными, намного больше, чем нам кажется. С растущим от предвкушения интересом я стал расспрашивать, как же все это произошло. Тогда Тийт, в котором обычная для голи перекатной неуверенность в себе своеобразно сочеталась со здравым независимым умом, принялся, как бы против желания, рассказывать:
— Как произошло… Расположились мы там в Веймаре лагерем в старых немецких казармах за речушкой. Вот один день полковник приказывает унтер-офицеру Львовичу и мне сопровождать его в город. Что, мол, отправляется он к герцогу на обед. Ну, подъехали мы ко дворцу — побольше будет, чем у нас в Выйсику, а только уж и не бог весть какой… Господин Тимо приказал себя ждать, его проводили внутрь. Мы поставили своих коней в герцогскую конюшню, как нас научили тамошние конюхи, задали им овса (земля их хоть и до ужаса была разорена, а у герцога в конюшне овес все ж таки в яслях нашелся) и сидим глядим, как подкатывают барские кареты. Ну, а потом и нам самим дали поесть ихнего харча: черного хлеба из опилок и жесткой говядины, ни дать ни взять подошва. А пиво ихнее ничего. Попробовали мы разговаривать с герцогскими конюхами. Я, как умел, толмачил Львовичу. Что, мол, пойдем прямо на Париж и схватим Буонапарта за яйца. В этом немцы были с нами заодно. Потом стали ходить по двору возле дворца. Вдруг наверху раскрылось окно и господин Тимо крикнул нам вниз: «Седлать коней!» Мы помчались в конюшню и тут же с оседланными лошадьми были на месте. Все на дворе стали кричать, что, мол, француз в городе, господин Тимо в момент оказался внизу, и мы все трое уже сидели в седлах, Н-да. Поскакали мы на площадь за своим полком, чтоб выгнать француза. И тут же на этой площади и столкнулись лицом к лицу с ихней оравой…
Тийт умолк, и я сказал:
— Говорят, вы нескольких вышибли из седла?
— Господин Тимо несся впереди, — продолжал Тийт и опять надолго приложился к бутылке, — несся впереди и по крайней мере троих сбил с лошади…
Я спросил:
— И там тебя и ударили?
— Там, это уж точно.
В темноте он неожиданно повернулся ко мне своим с пробелью левым глазом и сказал:
— Да только это не француз ударил.
— То есть как?!
— Господин Тимо рубил вокруг себя спереду и сзаду. А я был в двух шагах позади, в аккурат по правую руку от него…
— Господи боже, ты хочешь сказать, что это Тимо ударил тебя саблей по лицу?! — Даже не знаю, почему это меня так напугало.
— Ничего не попишешь, он. Нечаянно, само собой понятно.
— И что же он сделал?
— Дак он не понял.
— Конечно, в суматохе. А потом?
— Потом думал, что это француз ударил.
— Ну, а когда узнал? — Мне вдруг стало ужасно важно услышать, что Тимо сделал, когда он узнал, что этот злополучный удар нанесен им самим.
— Я спрашиваю, что он сделал, когда узнал?
— …Дак он так и не узнал.
И выяснилось, что Тимо помогал Тийту держаться в седле до тех пор, пока они через реку скакали в казармы. Он велел отвести Тийта в лазарет и у самого Барклая потребовал ему крест на грудь за храбрость. Но до сего дня Тимо так и не знает, какое непоправимое несчастье он причинил своему верному денщику.
Тийт сказал, глядя в темноту:
— Чего ради мне было потом ему старое поминать…
Я спросил:
— Ну, а другие? Этот Львович, к примеру?
Тийт сказал:
— Дак ведь там никого других-то не было. А Львовичу тому и самому туго пришлось, он и не видал ничего…
— Но ведь кому ни на есть ты об этом говорил?
— Нет, никому не говорил.
— А почему же тогда вдруг мне рассказал?
Тийт пожал плечами:
— А черт его знает почему. Бывает, язык вдруг развяжется…
Сегодня вечером здесь у себя я долго думал, что заставило Тийта вдруг рассказать мне эту давнюю историю. Может быть, желание, чтобы хоть один человек на свете узнал об этом роковом ударе и чтобы таким путем открылась правда. Бог его знает. Но как зловеще для Тимо значение этого давнего события, годами висевшего над ним черной тенью. Господи, видно, над Тимо в самом деле тяготеет проклятие: он хотел поразить врага, а при этом лишил глаза преданного ему человека. Позже он хотел сделать небывало счастливой любимую женщину, а сделал ее несчастной. И он, желая уничтожить слепоту, подлость и несправедливость в Российской империи — поднял руку на самого царя — и погубил самого себя.
Четверг, 13 сентября 1828 г.
Теперь по обыкновению мне следует отчитаться здесь в моей последней пярнуской поездке.
Я приехал туда шестого. В городе имеется гостиница, даже две. Но поскольку Розенплентер дал мне понять, что я ему не докучаю, а остановиться в доме пастора по многим соображениям самое безобидное, я принял его приглашение и снова оказался под его кровом.
На этот раз, кажется, господь бог в самом деле благословил нашу затею.
К моему приезду Снидер был уже в Пярну. За несколько дней до того он вошел в гавань, и, проходя мимо, я видел его славный трехмачтовый «Амеланд». Для того чтобы никому не мозолить глаза и не запомниться, я сначала держался от корабля подальше. В первый же вечер моего приезда капитан Снидер, по-прежнему бодрый, пришел к Розенплентеру на чай, и, в то время когда пастор из деликатности ушел гулять по саду, а жена его наверху укладывала детей спать, мы договорились с капитаном о необходимых подробностях.
Тысячу рублей золотом — еще до отъезда. Вторую тысячу — в первой же безопасной гавани. Выход в море при благоприятной погоде, скажем, на заре в понедельник 16-го или во вторник 17-го. Но раньше. А если понадобится, то и несколько позднее, это само собой разумеется.
Снидер сам сунул мне в руку конец другой нити: капитан гаванской охраны имел обыкновение обедать у Ингерфельда. Должен сказать, что ввязываться в следующий этап этого дела мне до мозга костей нежелательно. Не только из-за риска, который я тем самым навлекаю на свою голову. Но в силу необходимости лицедействовать, что мне само по себе абсолютно чуждо. Однако где-то на улице, за зимней гаванью, я как бы подтолкнул себя, быстро зашагал по мокрым от грибного дождичка булыжникам и распахнул стеклянную дверь ресторации. За столиком, недалеко от прилавка, сидел темноволосый, с обветренным лицом, ширококостный человек в капитанском кителе с засаленным воротником и громко хлебал суп. Точно ринувшись разом в холодную воду, я пересек помещение и попросил разрешения присесть за его стол. Он бросил на меня несколько удивленный взгляд и кивнул. И вот мы сидим вместе. Я велел подать бутылку опорто («Амеланд» позавчера привез его) и два стакана. Представился я как лейтенант картографического отряда в отставке… такой-то… (ибо явно нужно было, чтобы разговор вели между собой офицеры) и наполнил оба стакана. Должен признаться, что теперь, когда я уже окунулся в воду и плавание было неотвратимо, мне хотелось плыть как молено более умело, и первые удачные взмахи доставили мне известное удовольствие.