Страница 10 из 17
Прежде всего, никто не выражает сомнений в том, что четвертое Евангелие уже существовало около 170 г. В эту эпоху в Лаодикее на р. Лике возник спор относительно Пасхи, в котором наше Евангелие [59] сыграло решающую роль. Аполлинарий [60], Афенагор [61], Поликрат [62], автор послания к церквам в Вене и Лионе [63] и, проповедовали идею, которая вскоре должна была сделаться ортодоксальной, руководствуясь Евангелием Иоанна. Феофил Антиохийский (около 180 г.) говорит положительно, что автор четвертого Евангелия – Иоанн [64]. Ириней [65] и канон Муратори [66] констатируют полное торжество нашего Евангелия, после чего сомнениям в нем уже нет места.
Но если к 170 г. четвертое Евангелие является уже творением апостола Иоанна и признается вполне авторитетным, то очевидно, что оно не могло быть написано лишь незадолго перед тем. По-видимому, им уже пользовался Татиан [67], автор послания к Диогену [68]. Роль нашего Евангелия в гностицизме и, в частности, в системе Валентина [69], в монтанизме [70], в споре, поднятом алогами [71], не менее замечательна, и со второй половины II века это Евангелие оказывается замешанным во всех спорах и является краеугольным камнем в развитии догмата. Развитие школы Иоанна в течение II века замечается отчетливее других [72]. Ириней вышел из школы Иоанна, и между ним и апостолом стоял только один Поликарп. Ириней же не выражает и тени сомнения насчет достоверности четвертого Евангелия. Прибавим, что первое послание, приписываемое св. Иоанну, по всем видимостям, принадлежит тому же автору, как и четвертое Евангелие [73]; послание же это было, по-видимому, известно Поликарпу [74]; утверждают, что его цитировал и Папий [75]; Ириней признает автором его Иоанна [76].
Теперь, если мы станем искать разъяснений в самом этом творении, то прежде всего мы заметим, что автор его всюду говорит в качестве свидетеля-очевидца. Он желает выдать себя за апостола Иоанна; совершенно ясно, что он везде преследует интересы этого апостола. На каждой странице обнаруживается намерение усилить авторитет сына Зеведеева, показать, что он был предпочтен Иисусом и был просвещен более других учеников (Ин.13:23 и сл.; 18:15-16; 19:26; 20:2 и сл. 21:7,20 и сл.), что во всех торжественных случаях (на Тайной вечери, на Голгофе, у гроба) ему принадлежало первое место. Местами просвечивают отношения Иоанна к Петру (Ин.18:15-16; 20:2-6; 21:15-19; ср. 1:35,40-41), хотя в общем братские, но не без примеси некоторого соперничества, или ненависть Иоанна к Иуде (Ин.6:65; 12:6; 13:21 и сл.), возникшая, быть может, раньше его измены. Иной раз навязывается мысль, что Иоанн, читая в старости ходившие по рукам евангельские повествования, с одной стороны, замечал в них некоторые неточности [77], с другой, был задет тем, что в истории Христа ему не отводили достаточно видного места, и под влиянием этого начинал диктовать массу вещей, которые ему были известны лучше, чем другим, и притом с намерением показать, что во многих случаях, где говорилось только о Петре, он был вместе с ним и даже впереди его [78]. Эти чувства легкой ревности обнаруживались между сыновьями Зеведеевыми и прочими учениками еще при жизни Иисуса.
Со времени смерти своего брата Иакова, Иоанн остался единственным наследником интимных воспоминаний, хранителями которых, по общему признанию, были эти два апостола. Эти воспоминания могли храниться лицами, окружавшими Иоанна, и так как понятия той эпохи о литературной добросовестности значительно отличались от наших, то какой-либо ученик мог взяться за перо вместо апостола и сделаться вольным редактором его Евангелия или, что вернее, это сделал кто-либо из тех многочисленных сектантов, наполовину уже отдавшихся гностицизму, которые еще начиная с конца I века принялись в Малой Азии коренным образом изменять идею Христа (Кол.2:8,18; 1 Тим.1:4; 6:20; 2 Тим.2:18). Он мог также, не задумываясь, говорить от имени Иоанна, как не задумывался благочестивый автор второго послания Петра написать его от имени этого апостола. Отождествляя себя с любимым апостолом Иисуса, он усвоил себе все его чувствования, вплоть до его слабостей. Отсюда проистекают эти вечные напоминания предполагаемого автора о том, что он последний из свидетелей-очевидцев, оставшихся в живых, отсюда и то удовольствие, с каким он берется рассказывать об обстоятельствах, которые могли быть известны ему одному. Отсюда столько черточек мелочной точности, имеющих характер примечаний истолковывателя: «было шесть часов», «наступила ночь», «имя рабу было Малх», «они развели огонь, ибо было холодно», «хитон же был несшитый» [79]. Отсюда, наконец, и беспорядочность изложения, неправильность в ходе рассказа, бессвязность первых глав; все это признаки необъяснимые, если исходить из предположения, что разбираемое Евангелие представляет собой не более, как богословское сочинение без всякого исторического значения, но эти черты нетрудно объяснить, если смотреть на рассказ как на воспоминания старца, редактированные без участия того, кому они принадлежат, воспоминания то удивительной свежести, то, видимо, потерпевшие некоторые переделки.
Действительно, необходимо резко отличать друг от друга отдельные части Евангелия Иоанна. С одной стороны, это Евангелие представляет нам канву жизнеописания Иисуса, которая значительно отличается от синоптиков. С другой стороны, оно влагает в уста Иисуса речи, по тону, стилю, приемам, содержанию не имеющие ничего общего с Logia, переданными у синоптиков. В этом втором отношении разница такова, что приходится определенно выбирать или то, или другое. Если Иисус говорил так, как утверждает Матфей, то он не мог говорить так, как пишет Иоанн. В выборе между этими двумя авторитетами ни один критик не колебался и не будет колебаться. Резко отличаясь от простого, беспристрастного, выразительного тона синоптиков, Евангелие Иоанна представляет на каждом шагу озабоченность апологета, задние мысли сектанта, намерение доказать тезис и убедить противников [80]. Конечно, не напыщенными тирадами, тяжелыми, написанными плохим языком, даются нравственному чувству весьма мало, Иисус создавал свое божественное дело. Если бы даже Папий не сообщил нам, что Матфей записал поучения Иисуса на их оригинальном языке, естественность, невыразимая правдивость, несравненная прелесть изречений, находящихся у синоптиков, чисто еврейские обороты их, сходство их с сентенциями еврейских проповедников того времени, полнейшая их гармония с природой Галилеи – все эти характерные черты при сличении их с туманной гностикой, извращенной метафизикой речей Иоанна достаточно громко говорили бы сами за себя. Этим я не хочу сказать, что в поучениях Иоанна не было удивительных проблесков, изречений, принадлежащих действительно Иисусу [81]. Но мистический тон их совершенно не отвечает характеру красноречия Иисуса, как мы себе его представляем со слов синоптиков. Очевидно, здесь повеял новый дух, началась гностика; галилейская эра Царства Божия кончилась, надежды на скорое пришествие Христа отошли на задний план; настала эпоха бесплодной метафизики, беспросветной тьмы отвлеченного догмата. Здесь нет духа Иисуса, и если действительно сын Зеведеев писал эти страницы, то надо полагать, что он основательно забыл за этой работой Генисаретское озеро и те обаятельные беседы, которые он слышал на его берегах.
59
Евсевий, Hist. ecci., IV, 26; V, 23-25; Chronique pascalc, изд. Du Cange? стр. 6 и след.
60
Там же.
61
Legatio pro christ., 10.
62
У Евсевия, Hist. eccl., V, 42.
63
Там же.
64
Ad Autolycum, II, 22.
65
Adv. haer., II, 22, 5; III, 1. Ср. Евсевий, Hist. eccl., V, 8.
66
Строка 9 и след.
67
Adv. Graec., 5, 7. Все же сомнительно, чтобы гармония Евангелии, написанная Татианом, включала четвертое Евангелие; заголовок Diatessaron, быть может, не принадлежал самому Татиану. Ср. Евсевии, Hist. eccl., IV, 29; Феодорит, Haeret. fab., I, 20; Епифан, Adv. haer., XLVI, 1; Фабриций, Cod. apocr., I, 378.
68
Гл. 6, 7, 8, 9, 11. Места в посланиях, приписываемых св. Игнатию, где усматриваются намеки на четвертое Евангелие, сомнительной подлинности. Цельс, на которого иногда ссылаются, совсем не авторитет, ибо он был современником Оригена.
69
Иринеи, Adv. haer., I, 3, 6; III, 11, 7; св. Ипполит (?), Philosophumena, VI, II, 29 и след. Там же, VII, I, 22,27.
70
Ириней, Adv. haer., III, 11, 9.
71
Епифаний, Adv. haer., LI, 3, 4, .28; LIV, 1.
72
Письма Иринея к Флорину у Евсевия, Hist. eccl., V, 20. Ср. там же, III, 39.
73
1 Ин.1 3,5. Оба произведения отличаются большим сходством стиля, одними и теми же оборотами, одними и теми же излюбленными выражениями.
74
Флп.7. Ср. 1 Ин.4:2 и след. Здесь могла быть простая случайность, происшедшая вследствие того, что оба произведения принадлежат одной школе и одной эпохе. Подлинность послания к Поликарпу удостоверена.
75
Евсевий, Hist. eccl., III, 39. Странно было бы, чтобы Папин, не зная Евангелия, был знаком с этим посланием. Евсевии говорит только, что Папий пользуется доказательствами, взятыми из этого послания. Это не равносильно цитированию. Быть может, все дело лишь в нескольких словах, которые, по мнению Евсевия, плохого судьи в вопросах критики, были заимствованы из послания.
76
Adv. haer., III, 16, 5,8. Ср. Евсевий, Hist. eccl., V, 8.
77
Самые отзывы пресвитера Иоанна об Евангелии от Марка (Папий у Евсевия, Hist. eccl., III, 39) действительно представляют собой благожелательную критику или, лучше сказать, нечто вроде такого объяснения, на основании которого можно было бы предположить, будто ученики Иоанна имели по одному и тому же предмету более правильное воззрение, нежели другие.
78
Ср. Ин.18:15 и сл. и Мф.26:58; Ин.20:2-6 и Мк.16:7. См. также Ин.1:35 и сл.; 13:24-25; 21:7,20 и сл.
79
Некоторые из этих справок не могут иметь серьезного значения: Ин.1:40; 2:6; 4:52; 5:5,19; 6:9,19; 21:11.
80
См., например, главы 9 и 11. Следует обратить особое внимание на странное впечатление, которое производят у Иоанна такие места, как 19:35; 20:31; 21:20-23, 24-25, если припомнить полное отсутствие paccyждений, которым отличаются синоптики.
81
Например, 4:1 и сл.; 15:12 и сл. Многие изречения, упоминаемы четвертым Евангелием, встречаются и у синоптиков (12:16; 15:20).