Страница 29 из 118
Выход обнаруживался в том, чтобы подчинить разум и логическое мышление чистой вере, основанной на безоговорочном преклонении перед ее авторитетом и на проникновении человека в ее истины без размышлений и критики. Главная роль отводилась «слиянию души» с божественной истиной, эмоциональным переживаниям, целью которых является не познание, а уверование. Это был путь мистики, противопоставляемой деятельности логического разума.
В Византии такое направление получило распространение и развитие в теории и практике так называемого исихазма, идеологом которого был Григорий Палама 56. Исихасты усматривали возможность спасения и, следовательно, познания не в богословствовании, подчиненном правилам логики, а в молчаливой медитации, в стремлении воли к слиянию души с божеством, недоступным разуму.
Своей вершины схоластическое богословие достигло в работах Альберта Великого (ок. 1193–1280) и Фомы Аквинского (1225/26—1274), основанных на логике и онтологии (метафизике) Аристотеля.
Вначале распространение идей Аристотеля насторожило католическую церковь 57. Понадобилось, однако, немного времени, чтобы ее неблагожелательное отношение к Аристотелю сменилось его официальным признанием в качестве высочайшего авторитета для церкви, «предшественника Христа в вопросах природы» (precursor dei in rebus naturae). При этом, по словам В. И. Ленина, было убито в нем живое и увековечено мертвое 58.
Ключевой мировоззренческий вопрос об отношении веры и разума был решен схоластикой не в соответствии со взглядами величайшего философа древности, а так, как было нужно для укрепления церковной ортодоксии.
Фома Аквинский различал истины двух родов: разумные и сверхразумные. Первые могут быть постигнуты знанием и доказаны при помощи строгих логических рассуждений. Вторые недоступны для разума и могут быть постигнуты только при помощи божественного откровения. Различие этих истин касается не только их содержания, но и источника и в некоторой мере формы. В конечном итоге, однако, оба разряда истин имеют свое высшее основание и происхождение в боге и его премудрости, следовательно, противоречия между ними не может быть. Если же таковое противоречие обнаруживается, то погрешность следует искать не в вере, а в разуме: его возражения против истин веры могут быть не логически-принудительными, а только вероятностными или даже софистическими; дальнейшая-де работа мышления приведет к тому, что его выводы окажутся вполне согласуемыми с истинами откровения.
Главную истину религии — о бытии божием — можно, по Фоме Аквинскому, познавать тремя способами: через интуицию, через веру и через естественный разум. Первые два пути имеют сверхъестественный источник, третий связан с естественными силами человеческого существа. В интересах веры необходимо использовать все три пути познания бога, следовательно, нельзя отказываться и от логических доказательств его бытия. Фома сформулировал пять таких доказательств: необходимость первопричины движения; необходимость самобытности этой причины; неизбежность существования высшей ступени в иерархии ценностей — совершенства; целесообразность всего существующего и неизбежность существования разумной и волевой причины, предопределившей ее 59.
Конечно, все эти «необходимости» вовсе не являются таковыми и основаны на предпосылках, истинность которых сама по себе нуждается в доказательстве.
В сочинениях Фомы Аквинского содержится действительная «сумма теологии», как и называется его главный труд. Это итог и наиболее полное выражение всего, что католическая церковь и в то время, и впоследствии могла выдвинуть для обоснования своей системы вероучения.
Хотя богословские умствования в общем находились на несколько ином уровне, чем верования, распространенные в широких народных массах, между ними было много общего. В основе суеверий того и другого порядка лежал тот же страх, который пронизывает сознание религиозного человека на всех ступенях истории, тот самый страх, который породил богов. Средневековый человек всегда ждал неприятностей, источником которых являются злокозненные действия бесов. Мир кишит демонами, которые только и озабочены тем, как бы причинить какую-нибудь беду любому из живущих на земле людей, а самое главное — похитить человеческую душу и увеличить тем число подданных Сатаны.
С помощью бога, его ангелов и святых человек не беззащитен перед бесовскими кознями: есть ряд способов и процедур, при помощи которых можно отразить любое нападение Нечистого: крестное знамение, срочное прочтение молитвы, показ облатки из святых даров или креста, иконы или другого святого фетиша.
В вопросе о дьяволе и его присных народные верования не расходились с официальным вероучением церкви и с описаниями богословов. О структуре пандемониума и действиях его обитателей сообщают многие средневековые богословы. Эта тематика богато представлена и в церковных документах, в частности в буллах и энцикликах пап. Так, в 1233 г. Григорий IX опубликовал буллу, известную под названием «Голос в Раме» (Vox in Rama) и посвященную борьбе с дьяволом и его ратью. Особое внимание в ней уделялось необходимости истреблять тех людей, которые «спутались» с бесами и в той или иной форме служат ему. В данном случае имелись в виду жители прибалтийского округа Штединг, отказывавшиеся платить церкви дань. Все фантастические измышления о царстве бесов в этом официальном документе выдавались за истину60.
Церковь не только признавала существование демонов, но и рассматривала веру в дьявола и его подручных как обязательную для христианина, а неверие в дьявола считала равносильным неверию в бога. Как мы увидим дальше, адиаболизм был таким же «законным» поводом для инквизиционных расправ, как и атеизм.
Жить в средние века было рядовому человеку тяжело и страшно по причинам, связанным с постоянными войнами, классовой эксплуатацией, с господствовавшим беззаконием и властью грубой силы, с постоянными эпидемиями, против которых человек был беззащитен. Это побуждало обращаться к потусторонним силам.
Первым адресатом таких обращений, казалось бы, должен был быть бог или та его ипостась, которая воплощена в Иисусе Христе. Но средневековый христианин редко обращался со своими молитвами и просьбами к богу. Вседержитель представлялся ему слишком далеким, к тому же грозным и страшным. Ближе были разные святые угодники, ангелы и, главное, Богородица.
Женщина в роли «почти бога» представлялась более мягкой, милосердной и доступной, чем даже ее сын. Богородица не только могла предстательствовать перед Троицей и каждой ее ипостасью в отдельности, но и сама обладала достаточной силой, чтобы решить любой земной конфликт собственным вмешательством.
Почитание, которым пользовалась Богородица в народной массе, находило отклик и у церкви: последняя была достаточно гибка, чтобы видеть, какие верования прихожан можно наилучшим способом использовать в своих интересах. Церковь всеми средствами стала раздувать культ девы Марии. В иконах и статуях, заполнявших здания церквей, вообще в изобразительном искусстве, в проповедях, в практике богослужений Мадонна заняла центральное место.
В обращении за помощью к святым, Богородице и самому богу было немало элементов, не имевших ничего общего с почитанием, поклонением, благоговением. Чаще всего люди пользовались механическими магическими средствами воздействия на сверхъестественное существо. Трехсоткратное прочтение молитвы «Ave Maria» ставило Богородицу в положение, при котором она оказывалась «вынужденной» вмешаться в ход событий на стороне того, кто совершил сей магический акт. Преподнесение в дар церкви серебряной модели, например серебряной ноги или руки Богородицы, должно было автоматически принести исцеление. Сложился широко распространенный культ мощей, реликвий, облаток из святых даров, святой воды и т. д. Во многих случаях количество образцов одной и той же реликвии было неправдоподобно велико, например у Иоанна Крестителя оказывалось больше десятка голов. Для религиозного культа не существует в таких случаях особых затруднений — можно сослаться на великую тайну, непостижимую для ограниченного человеческого ума.