Страница 4 из 10
– Вы оба посидите в скверике, а я сейчас вернусь, – сказала Марунька и направилась к польским машинам.
Мы сели с Леськой на лавочку и прижались, как парочка влюбленных. Но я не сводил глаз с Маруньки, которая вступила в переговоры с водителями, живо жестикулируя и тыча пальцем куда-то в необозримую даль. Наконец какой-то поляк вылез из машины, деланно равнодушно оглянулся по сторонам и направился в подъезд, а моя дорогая подруга – за ним.
– Во дает! – рассмеялась Леська.
– Как? Она что… там… в браме? – пролепетал я с нескрываемым сожалением, в котором слышалась чуть ли не ревность.
– Обстоятельства требуют, – сказала Леська и протянула мне спички, чтобы я прикурил ей сигарету, а когда я хотел вернуть коробок, добавила: – Держи у себя. Учись обслуживать дам. Ты теперь грек, а не рагуль[16].
Я небрежно развалился на лавке и подумал: «Я грек, а не рагуль. А до этого времени я был рагулем и ничего не знал о настоящей жизни. А она здесь, рядом. И я грек. И рядом со мной моя гречанка». Я положил руку Леське на плечо и засвистел «Гуцулку Ксеню». Мимо нас прошел милиционер, и все, кто еще несколько секунд назад прилипал к польским автомобилям, вмиг поотлипали и стали озабоченно смотреть кто куда с такими минами, будто у каждого из них прямо из-под носа ушел трамвай.
Я и моргнуть не успел, как вдруг перед глазами возникла Марунька и бросила мне на колени пакет.
– Ну, снимай свои шузы.
В пакете лежали чудесные кофейные фирменные мешты. Только чуть потертые.
– «Саламандра». Чего присматриваешься? Это даже хорошо, что ношеные. Натуральней выглядеть будет.
Тут она нагнулась, подхватила мои «прогрессовские» антитуфли и грациозно опустила в урну.
– Это же надо, еще только вчера я купил к ним новые шнурки, – вздохнул я, обувая «Саламандру».
Мешты были как влитые. Вот так, дорогие мои, и становятся альфонсами.
– Откуда ты знаешь мой размер?
– Глаз надо иметь. Идем. Надо еще занять подходящий столик.
– Даешь Львов! – бодро воскликнула Леська, а мне захотелось ответить полным отчаяния «no pasaran!», однако я удержался, ведь при их расположенности к иноязычным фразам может статься, что и эта им знакома.
У входа в ресторан толпились джинсовые «мальчики» и пламенные «девочки». Дверь ресторана открывалась только в семь, но уже с шести публика занимала под дверью очередь, иначе попасть внутрь было невозможно. Часы показывали пятнадцать минут седьмого. Я думал, что мы подождем вместе со всеми, но Марунька протолкалась к двери и начала лопотать что-то по-гречески, местами вставляя русские слова. Швейцар склонил набок умную голову и внимательно слушал. Иностранцами его удивить сложно. Внезапно Марунька щелкнула по стеклу пальцами, и швейцар враз очнулся, на его лице появилась заинтересованность. Три пальца Маруньки ударяли по стеклу с какой-то еле уловимой периодичностью. Никто на это не обратил внимания, и, может, только потому, что я не сводил с них глаз, эти удары пальцами казались каким-то таинственным знаком. В конце концов об этом говорило и поведение швейцара: он понял пароль, открыл двери и пустил нас внутрь. Марунька ткнула ему что-то в руку, а он кивнул головой в сторону свободного столика под окном.
Ресторан не был полностью пустой, как это казалось с улицы. За одним столом сидела толстая размалеванная профура[17] туманного возраста. За другим – две совсем молоденькие девочки.
– Соски, – фыркнула Леська, обозначая специфику их профессии. А когда мы сели, описала, какие именно детали одежды и косметики говорят об этом. – Видишь, какие у них нарумяненные щечки? Только соски так красятся. Это они любят повязывать себе цветные бантики, надевать белые гольфы и короткие юбочки школьного кроя. Они, как и все остальные проститутки, всегда тусуются парами.
– Какие же у нас будут имена? – к месту спросила Марунька.
– Ну, ты можешь оставаться Марианной, – ответила Леська. – Я буду Елена, а он – Коста.
– Мне больше нравится Никос, – сказала Марунька.
– Казандзакис, – уточнил я.
– Что?
– Был такой греческий писатель. Никос Казандзакис.
– Не надо нам писателей, – категорически покачала головой Леська. – Будешь Коста… Ах, мио, мио Коста!.. – Она мечтательно откинула голову, а секунду спустя процедила сквозь зубы: – Жмот… Подарил мне французский коньяк, и сам его выжрал за ночь.
– А ты где была?
– В трансе.
Тут швейцар милостиво распахнул двери, и ресторан наполнился шумом. Толпа моментально обсела столы. Но далеко не все. Несколько столов остались свободными, однако швейцар снова закрыл дверь и повесил табличку «Извините. Мест нет». Теперь настал его звездный час. Далее он будет впускать лишь отдельными группами, детально выяснив, сколько должно быть человек, а администратор даже поинтересуется, что именно они собираются заказать на ужин, ведь вдруг они за бутылкой пива собрались гулять до полуночи.
В тот вечер за пятью столами «работали» двенадцать проституток. «Мои» сидели за шестым столом, но проститутками не были. Потому что были греками. Сколько еще в зале было таких «греков», сложно сказать.
Швейцар, имея с проститутками договоренность, лично направлял потенциальных клиентов за их столики. Одних – по их личному заказу, а других – по заказу самих проституток. Этим он похож на уличного регулировщика. После жеста, указывающего направление движения денежного клиента, проститутки поднимают головы и настороженно провожают взглядами каждого из них. Вот два грузина уже что-то нашептывают швейцару, и тот, кивнув, показывает рукой на наш столик.
– Внимание, – шепчет Елена и пригубливает шампанское.
У нас на столе кроме бутылки шампанского и тарелочки с конфетами больше ничего нет. Я тяну шампанское и пытаюсь не смотреть на грузин. В этот момент я чувствую себя такой же проституткой, как и мои новые подруги. Глупая фраза из глупого анекдота начинает мигать в мозгу: «Ох, не могу – сейчас отдамся». Чувствую, как тихо-тихонечко опускаюсь на дно и становлюсь там своим чуваком, а дно – моей стихией. Я – грек, альфонс и потаскун.
Грузин: Извинит. Ки вам можьно?
Елена: Миса арахи.
Марианна: Еси ясу… ясу…
Коста: Да, да… пожалюйста… ясу…
Грузины садятся как-то очень осторожно, как будто их предупредили, что кресла сделаны из чешского стекла. Обоим под сорок. Здоровенные мужики. Такой как трепанет, думаю я, неизвестно, где окажешься.
Некоторое время царит молчание. Мы втроем изображаем полное равнодушие. Девушки курят, я попиваю вино. Грузины медленно созревают. Наконец один засвечивает золото зубов:
– Вы иностранец, да? Или местный?
– Наверно, местный, – прибавляет второй.
– Мы – греки, – объясняю на ломаном русском. – Мы учимся в Львове.
– О, греки! – восхищенно восклицают грузины. – А мы – Колхида, да? Помниш? Язон, Медея, Аргос? Залатой руно?! А? Помниш? Адисей, да?
– Ясу! – вскрикиваю я, как будто встретил после долгих скитаний родного брата, и мы бросаемся друг другу в объятия. – Ясу! Колхида!
– Вашь – Язон, нашь – залатой руно, да?
– Ясу! – опять радуюсь я и жму им обоим руки.
– Куда девал залатой руно, а? Это типер валута, да? А ты забрал, ничего не дал!
После этого происходит знакомство. Грузин звали Теймураз и Отар. Они очень быстро уяснили себе тот важный факт, что я – брат Марианны, а Елена – не моя девушка. То есть обе гречанки были свободны. Это очень обрадовало грузин, и они, позвав официанта, заставили стол снедью и напитками.
Далее все шло как по маслу. Играл оркестр, грузины танцевали с очаровательными гречанками, деликатно расставляя сети и заманивая в них «невинных пташек», хотя на самом деле сами уже были в сетях с того самого момента, как переступили порог этого ресторана. Гречанки принадлежали к мастерицам своего дела и «снимались» очень медленно, уступая с каждым танцем лишь незначительную часть территории.
16
Примитивный, невоспитанный человек (галич.).
17
Проститутка.