Страница 81 из 97
— Чего скажете? — отозвалась она.
— Ходи сюда. — Он был старшего поколения, из отцов.
Так и обедали: часовой с Марьей, а Даниил с Иваном и посыльным.
Хороший, спокойный и сытный был обед. А тот чудак, что принес довольствие часовому, сдуру ушел сразу — видно, торопился — и прогадал.
Посуду всю Иван ополоснул сам, и котелок часового — тоже. Марья было встрепенулась, не зная, как помочь ему, но Татьянников строго сказал:
— Сиди.
Посыльный сыто отвалился на бревнах и закурил. Арестанты снова взялись пилить, только после обеда работа не ладилась, пила елозила по бревну, и опилки сыпались из-под зубьев.
Затрещало — полено отвалилось от бревна. Посыльный докурил свою цигарку, сгреб посуду, ватник и отправился восвояси.
— Терпите, братва, до ужина. Принесу.
Как только он скрылся за первыми домами, часовой сказал, озираясь по сторонам:
— Ты, Марья, трошки погутарь со своим, а я в случае чего сигнал дам. Мене еще полторы годиночки туточки маячить.
Она подошла.
— Ну, здравствуйте, вояки, — с усмешкой проговорила, присела на бревно. — Портки-то без ремня не свалятся?
— Не боись, — ответил Иван, подтягивая хлопчатобумажные шаровары и ненароком показывая, что их надежно держит узенький брезентовый ремешок.
Мария рассмеялась, прикрыла рот ладошкой, будто смутилась. Оба провинившихся глянули друг на друга и сразу поняли, что тут есть над чем посмеяться. Они сами уже пригляделись и перестали замечать на потных лицах ссадины, пятна йода, поотклеившиеся марлевые нашлепки.
— Мокрую газету на личность положить следовало и сухим полотенцем поверх. К утру были бы гладкие, — заметила Мария, как заправский лекарь. — Или настойки березовой. Очень полезная лекарства. — Она, чуть заигрывая, обратилась к Даниилу, кивая на Ивана: — Он всегда за баб бьется геройски, и завсегда ему перепадает.
— Это он за вас сражение принял, только чуть ошибся, — заступился за него командир.
— Не-е-ет, — хитро и напевно протянула Мария, — за меня он разок отвоевал. Ух, отвоевал! Так я его опосля еле-еле отходила. Теперь он за других баб хлопочет. — Она сидела, вытянув ноги, ладони сложила и зажала в коленях, раскачивалась в такт разговора. — А вы-то за кого сражались, извините?
— Да ладно тебе. Разыгралась, — проурчал Иван.
А Даниил был рад слушать ее такую свободную и даже ласковую болтовню. Он вдруг почувствовал, что этот день на гауптвахте по странному стечению непонятных обстоятельств оказывался, может быть, самым хорошим днем за все время пребывания в армии. Мария вроде бы сегодня, вот сейчас посчитала его совсем своим и как бы приняла в круг своего внимания и забот. Как только она умолкла, Даниил, совсем не ожидая от себя такой прыти и вроде бы некстати, стал рассказывать о Грибоедове, который поехал-де по царскому поручению в Персию к шаху и сделал вынужденную остановку в одной из казацких станиц. Сделал остановку и попал в курень то ли овдовевшей, то ли не овдовевшей молодой казачки, которая в это время жила там в одиночестве. Как уж там было и что, не очень известно, но прожил Грибоедов у этой казачки больше месяца. К нему от царя специальные фельдъегеря скакали через всю Россию! Напоминали ему, поторапливали, а он к тому шахиншаху не ехал и не ехал. Потом уж особый фельдъегерь прискакал и такой ему указ императора передал, что оставаться долее у казачки он уже никак не мог. Собрался Грибоедов, попрощался с ней и поехал дальше в Персию. А казачка вышла провожать его на виду у всей станицы… Тут Даниил заметил, что начал привирать сверх того, что было им где-то прочитано, и стал закруглять рассказ. А потом Грибоедов говорит… Нет… Не говорит, а написал своему другу в письме, что этот месяц «был самым счастливым, и единственным вполне счастливым месяцем, во всей его жизни».
Когда стало ясно, что рассказа больше не будет, Маруся спросила:
— А на обратном пути из персов он хоть заехал к ней?
— Само собой, чего же не заехать, — ответил за рассказчика Иван.
— Вскоре после того его убили, — уточнил рассказчик.
— Кто? — спросил Иван, он ждал совсем другой, благополучной развязки.
Даниил не знал, как ответить.
— Кто убил-то? — спросила Мария.
Лозовой пожал плечами.
— Праздник у них есть такой — Шахсей-Вахсей, очень веселый праздник, люди сами себя бьют цепями, истязают до крови, словом, волтузят так, что, можно сказать, обалдевают, и в процессе празднования могут прибить любого. Кто под руку подвернется. Ну, там еще заговор был — интрига…
— А как звали-то ее? — спросила Мария.
— В письмах Грибоедова не сказано. Он еще потом жениться успел, на грузинской красавице… А там уж его…
— Небось ждала… — проговорил Иван, и все трое умолкли.
Потом уж она спросила:
— Ну, как ваша краля, та, что на базаре была? Ничего? Стоящая принцесса?
— Вроде ничего, — ответил Даниил, — только рука у нее, говорят, очень тяжелая. Как кувалда.
— Да не рука, а нога, — поправил его Иван, — железная!
— А ты-то откуда знаешь? — спросила Мария.
— Ведь это мне перепало от нее, — признался Иван.
Все трое рассмеялись, потому что были очень молодые и толком плакать не научились.
Плохо оборудованная и неуставная гауптвахта оказалась очень удобным местом для размышлений.
Вот сейчас, в этот самый момент, Даниил (даже убежденнее, чем следует) верил, что во всей безграничной Вселенной, обозначенной мириадами звезд на небосводе, он был всегда. Эта мысль впервые и внезапно пришла на уроке астрономии в самом начале десятого класса. Пришла как готовая, не им самим придуманная… Он чувствовал, что среди его предков были настоящие воины, только надо было, чтобы ему хоть кто-нибудь напомнил о них — воскресил бы их образы, что ли. И тогда он сразу поймет, что надо делать и как…
Настоящее для него было ничуть не более реальным, чем прошлое. А вот будущее, не это — военное, а то далекое, что будет после войны — земное нормальное будущее, — жило совсем своей, казалось бы, даже несколько самоуверенной жизнью. И вроде бы ни в нем самом, ни во всех нас не нуждалось. Не совсем понятна была даже излишне рачительная забота об этом восторженно-туманном будущем. Но он и там, в будущем, чувствовал свое присутствие, независимо от того, будет он жить еще сколько-то или это настоящее зашибет его насмерть. А настоящее было каким-то не совсем настоящим, надуманным — даже порой стыдно было за него. Потому что его все время приходилось подправлять в своем воображении, смягчать, подкрашивать, сравнивать с непрестанно маячившими эталонами.
Ну, как же — кричали так, что хрипли: «Молниеносным ударом! Малой кровью! На чужой территории! Мама родная! Ведь от Вязьмы на Москву прут!..»
И если он завидовал Ивану Татьянникову, то все никак не мог понять, по какой причине. А причина была простая: Иван жил только настоящим и не отвлекался от него ни назад, ни вперед, оставляя эту заботу Марии. А уж она, Мария, тащила на себе бремя и короткого прошлого, и настороженного будущего — тащила, как торбу заплечную, наполненную булыжниками времени. У Даниила такой надежной опоры, способной нести хоть часть груза, не оказалось. Видимо, не зря ему отец говорил: «Женись сразу после десятого», — а он ничего не понял и высокомерно пожимал плечами. Да если бы и женился, ничего прочного и основательного, как было у Ивана с Марией, получиться не могло. Ни с Иркой, ни со Светкой, ни с Ланой, ни с Тамарой — не из чего было получаться, не было там того строительного материала, из которого возводятся надежные хоромины. Да и не строят их на песке.
Уверенность, определенность не приходят ни со стороны, ни сверху, ни снизу… А куда деть все эти бесчисленные ссылки, аресты, расстрелы и поспешные частичные амнистии?.. Не от растерянности ли они? Которую так упорно выдавали за твердокаменность и неколебимость?.. А может быть, все это было от страха?.. Куда честнее были те, кто расстреливал себя сам, — эти хоть своим выстрелом говорили миру, чего, кого и как они боятся. Растерянные расстреливали себя, трусы — других, а обыкновенные, нормальные, которых нельзя было причислить ни к тем, ни к этим, — сегодня шли в бой, за них за всех, вместе взятых. За нее — за ту землю, о которой неустанно талдычили крикуны и паникеры, словно мы без них могли хоть на миг забыть о ней.