Страница 23 из 97
Только двинулись, и тут же начала выползать луна— фонарище! Вовремя перебрались. Она светит с той стороны, а мы в тени. Лежим, распластались, автоматы прикрываем, чтобы случайно не сверкнуло. Мощное облако опять стало заволакивать светило. Но тут хлопок (словно рядом с ухом!), и в небе вспыхнула ракета. Следом справа, вниз по речке, началась перепалка, и такая сноровистая, хлесткая — автоматы били наши и «шмайсеры». Я сразу понял, что это не Корсаков с Повелем. Там заваривалось что-то погуще. Словно в подтверждение раздался орудийный выстрел и следом застрочил пулемет (наш танковый — по колотьбе слышно). Первое, что застучало у меня в башке, — это проклятия: мало того, что в назначенное время наша группа отвлечения не сработала, а тут еще в самый неподходящий момент заварилась эта перепалка, сейчас фрицы всполошатся, и нам, в лучшем случае, катиться назад с поджатыми хвостами, А с другой стороны, заваруха была значительно дальше намеченного места и уводила внимание противника куда-то далеко в сторону и в глубь нашей территории. Надо было шевелиться. И побыстрей!
Так же внезапно, как и началось, все стихло. Только вода журчит на затворе плотины.
«Вперед?» — предложил я жестом, Иванов кивнул — значит, вперед.
Дальше ползем по этой — крутой стороне. Держимся за землю, за воздух, один за другого — как бы только не булькнуть в воду. Сволочная работа. Хорошо, что дамба скоро кончится. Там какое-то бурчание, но слов не разобрать. Дамба уперлась в их берег. Иванов задерживает меня, мол, «я пойду первым». Прямо у его носа показываю пальцем: «Нет! Выйдем вместе. В разных местах. Ты здесь. Я вон там». (Тогда у одного из нас есть шанс уйти, если они ждут и готовы. Но, судя по тихому бурчанию в отдалении, не ждут. Иначе бы не разговаривали.) Вдавливаюсь в землю, перевалил на отлогую сторону. Выдерживаю паузу. Можно?.. Медленно поднимаюсь на берег. Иванов, как зеркальное отражение, возникает с той стороны — жест в жест, движение в движение — есть контакт!.. Хочу вытянуть руку, чтобы указать направление, но он начинает движение до жеста, чуть опережает команду. Вот это и есть чутье.
Еле-еле пробивается лунная подсветка — виден небольшой бугорок. Сердце замирает и вот-вот остановится. Бездыханно и совсем беззвучно начинаем движение к бугорку, готовые каждый миг в любое шевеление всадить автоматную очередь. Если, конечно, они нас не опередят на какую-то долю секунды. Ничего общего со страхом эти ощущения не имеют — это совсем другое: все силы, все мысли словно отделяются от тебя и движутся поодаль, а пространство вокруг становится густым и безвоздушным. Вот так мы добираемся до заветного бугорка. Я опускаюсь на него. Он приземляется рядом. Мы в открытом дворе той крайней хаты, о которой говорили с бабусей. Держимся друг за друга и делаем первый вдох… второй… главное, чтобы он был совсем бесшумным. Давлю большим пальцем себе за ухом, до боли, чтобы не всхлипнуть, не захлебнуться… Иванов тоже давит себе где-то под носом и хватает воздух широко раскрытым ртом — он у него большой. Только бы не поперхнуться, не закашляться… Какой горячий у него выдох! Как из печки. Звука у вдоха совсем нет — умеет дышать… На четвертом или пятом вдохе я понимаю, что мы сваляли огромного дурака! Это не бугорок, а чья-то крыша. Возвышение насыпное. Под нами что-то есть Иванов тоже понимает это, и я показываю ему на основание бугорка — со стороны воды. Он кивает. Но заглянуть туда по кратчайшей не удастся— можно напороться на ствол пулемета. Надо обойти со стороны хаты… Он обходит бугорок, а я разгибаю чеку у гранаты. Снова лучше бы не дышать.
Иванов выныривает из-за этого бугорка с непогасшей сигаретой. Тот не докурил почти треть — жирно живут! Ныряю в укрытие: просторная нора — пулеметное гнездо, земля теплая, жилая и две гильзы от ракет. Следы ножек пулемета. «Тьфу ты! Кочующая пулеметная точка. У них три-четыре гнезда на один пулеметный расчет. Вот они и патрулируют от одного к другому и постреливают оттуда — делают вид, что их много, а на самом деле не хватает.
… «Теперь — что в хате?.. Все может быть!» Снова вылезаем под бугорок. Уже можно шептать друг другу в ухо: «Ты прижимаешься к стене хаты между входной дверью и первым окном. Я за вторым окном. Если что— гранаты в окна!» От бугорка до хаты метров двенадцать- четырнадцать. Иванов занимает свою позицию, но я не знаю, заметили из хаты нас или нет. Я тоже уже на своем месте. Теперь мы оба готовы, и тут еще неизвестно, кто кого. Слюнявлю указательный палец левой руки, а в правой пистолет и граната с отогнутой чекой. В случае чего успеваю перехватить. Иванов стоит на полусогнутых, готовый к прыжку и к окну и к двери. Надежный парень. Мокрый палец положил на оконное стекло в самом уголочке, чтобы не прострелили руку (в крайнем случае, уж пусть палец), и начинаю двигать пальцем по стеклу. Непрерывно. Вот пискнуло, и тихо, на высокой ноте стекло запело. Остановил руку, делаю паузу, чтобы привлечь внимание к этому звуку. И снова вожу мокрый палец по стеклу — попискивает, попискивает и словно зовет. Заглядываю в окно — никого. Опять вожу по стеклу, оно начинает петь увереннее. Но заглядывать надо осторожно, а то прямо в лоб влепить могут. А в хате люди есть, потому что от хаты дух идет живой, человечий. И тепло. Все-таки заглядываю снова — опять никого. Но там, внутри, есть какое-то шевеление, вроде бы как советуются. Даю знак Иванову — да он, наверное, и сам слышит. Опять пищит стекло, и в отсвете ночи краем глаза вижу внутри хаты белизну рубахи — немец или власовец не стал бы вот так подставляться под выстрел. Кто-то открыто припадает к стеклу. Женщина. Ладонями держится за виски. Делаю ей знак — «дверь открой!». За окном внутри у стекла уже две белые тени— таращат глаза и не знают, что делать. Боятся. В открытую показываю — «Свой! Вот он я! Дверь открой. Скорее!». Ведь, чем черт не шутит, хозяева могли услышать и увидеть, а постояльцы могут спать. Иванов перепрыгивает и встает с дальней стороны двери, освобождая мне эту — ближнюю. Если что не так, мы встретим их огнем двух автоматов. Дверь без малейшего скрипа растворилась (вот она, смазка), и на пороге женщина в белой рубахе. Она совсем некстати виснет у меня на шее и ладонью прикрывает мне рот. Но это, согласитесь, лучше, чем пуля. Хоть руки у меня заняты, но я отвечаю на ее душевный порыв — как-никак свои! Но тут же отстраняю ее, уверен, что враги внутри хаты. Хочу сделать шаг вперед, и тут же в проеме появляется пожилой мужчина, тоже в белой рубахе, — хозяин; он всем своим существом и руками показывает — «Не здесь, не в хате — вон там!»— и тянет руку в сторону нашего бугорка. Еле шепчу: «В хате есть?» — «У хати ни. Тама!» И снова тянет руку во двор.
У меня наполовину отлегло: там пока их нет.
В это мгновение Иванов рванулся, почти перекрыл меня от хозяев и направил ствол автомата в сени. Оттуда из мрака показалась третья фигура в белом. Женщина сразу зашептала:
— То наш, наш, — еле слышно проговорил старик.
— Тимофей, что ли? — спросил я.
— Ага, Тимохвей, — обалдело произнес мужик на вид лет тридцати (но все это тише тихого).
— Вин з той, з вашей стороны, — прошептал старик как оправдание.
— Знаю, — ответил я.
— Почикайтэ, я з вами, — произнес Тимофей и двинулся в глубь хаты.
Иванов молча ухнул за ним в сени, и через несколько секунд они оба вышли оттуда, Тимофей в пиджаке прямо на нижнюю рубаху.
— Там его братан. Говорит, хворый, — сообщил Иванов.
— Афанасий, что ли?
Тимофей покрутил головой, словно у него свело шею.
— Усих тут знаете? — проговорил он.
— Через одного, — ответил ему Иванов.
— Я вам все как есть укажу. А назад з вами пойду. Мени туда надо.
Он даже не спрашивал разрешения — сам решил! Прощаться не стали. Двинулись.
— Вон там охвицерское общежитие.
— Власовское?
— Ни, нэмэцкое. Вон там штаб, — он махнул рукой на юг.
— Немецкий?
— Ни. Власовский.
— Тьфу твою, расплетень! Вот перепутались…
— Дайте чего-ось. Оружия. А то я з голыми руками…