Страница 26 из 205
Увидев эти царственные фигуры, стоящие столь спокойно, словно их вытесали из камня, Варт затаил дыхание. Он был до того ошеломлен их величием, что наставления Мерлина касательно смиренного и скромного поведения оказались совеем не нужными.
Наконец послышался легкий звон колокольчика. Крупная самка сапсана шевельнулась и произнесла высоким носовым голосом, исходившим из ее аристократического клюва:
— Джентльмены, можете говорить. И вновь наступила мертвая тишина.
Лишь из дальнего угла, отгороженного сетью для Простака, сидевшего там привольно, без клобучка, и сильно линявшего, доносилась невнятная воркотня холерического пехотного полковника.
— Проклятые черномазые, — бормотал он. — Проклятая администрация. Проклятые политиканы. Проклятые большевики. Что в воздухе я вижу пред собою? Кинжал проклятый? Хвать за рукоять. Проклятое пятно. Так-то, Простак, останься тебе всей жизни один только краткий час, и то был бы ты проклят во веки веков.
— Полковник, — холодно произнесла сапсаниха, — не при младших офицерах.
— Прошу прощения, Мэм, — мгновенно откликнулся несчастный полковник. — Знаете, в голову что-то вступило. Какое-то глубокое проклятье.
И вновь тишина, официальная, жуткая и спокойная.
— Кто этот новый офицер? — осведомился тот же прекрасный и яростный голос.
Никто не ответил.
— Ответьте сами, сэр, — скомандовала сапсаниха, глядя прямо перед собой, словно бы разговаривая во сне.
Они не могли разглядеть его сквозь клобучки.
— С вашего позволения, — сказал Варт, — я дербник…
И умолк, испуганный тишиной.
Валан, один из настоящих дербников, стоявший с ним рядом, склонился и вполне добродушно прошептал ему на ухо:
— Не бойся. Называй ее «Мадам».
— Я дербник, Мадам, если позволите.
— Дербник. Это хорошо. А из какой линии Дербников вы происходите?
Варт ни малейшего понятия не имел, из какой линии он происходит, но не осмелился обнаружить себя ложью.
— Мадам, — сказал он, — я один из Дербников Дикого Леса.
Вслед за этим опять наступила тишь, серебристая тишь, которой он начал страшиться.
— Существуют йоркширские Дербники, — произнесла наконец ее почетное превосходительство своим медленным голосом, — и валийские Дербники и Мак-Дербники с севера. Затем имеются Дербники Солсбери, есть кое-кто в окрестностях Экебура, также О'Дербники из Коннаута. Но я что-то не слышала ни о каком семействе из Дикого Леса.
— Осмелюсь сказать, Мадам, — произнес Балан, — это скорее всего младшая ветвь.
— Благослови его Бог, — подумал Варт. — Завтра специально словлю воробья и скормлю ему, когда Хоб отвернется.
— Не сомневаюсь, капитан Балан, что это правильный вывод.
Вновь наступило молчание.
В конце концов сапсаниха звякнула в колокольчик. И произнесла:
— Ну что же, перейдем к катехизису, а после — присяга.
Варт услыхал, как при этих словах слева от него нервно закашлялся перепелятник, но сапсаниха не обратила на это внимания.
— Дербник из Дикого Леса, — сказала она, — каковы суть Звери Ногатые?
— Звери Ногатые, — ответствовал Варт, благословляя свою звезду, что свела его с сэром Эктором, давшим ему Первостатейное Образование, — суть скакуны, собаки и соколы.
— Отчего же оные прозываются «Звери Ногатые»?
— Оттого, что жизнь сих зверей зависит от мощи их ног, а потому, по закону, всякий, кто причиняет ущерб их ногам, почитается покусителем на сами их жизни. Ибо захромавший скакун — это мертвый скакун.
— Хорошо, — молвила сапсаниха. — Каковы суть твои наиглавнейшие члены?
— Крылья, — ответил Варт, мгновенье поколебавшись, — это была догадка, ибо ответа он не знал.
Одновременно звякнули все колокольца, и надгробные изваяния горестно опустили поджатые ноги. Теперь они, обеспокоенные, стояли на двух ногах.
— Твои что? — резко воззвала сапсаниха.
— Он сказал — его проклятые крылья, — сообщил из своего загона полковник Простак. — Кто первым крикнет «Стой!», тот проклят будет!
— Крылья и у дрозда есть! — выкрикнул кобчик, в тревоге впервые раскрыв свой острый изогнутый клюв.
— Думай! — чуть слышно шепнул Балан. Варт лихорадочно думал.
Крылья, хвост, ноги, глаза — чего же нет у дрозда?
— Когти!
— Это сойдет, — добродушно произнесла сапсаниха, выдержав одну из своих пугающих пауз. — Верный ответ — «Ноги», как и на все остальные вопросы, но «Когти» тоже неплохо.
И все соколы, — мы, разумеется, вольно используем это понятие, ибо были средь них соколы, были и ястребы, — вновь подобрали ноги и успокоились.
— Каков же первый закон ноги?
(«Думай», — сказал дружелюбно настроенный маленький Балан из-под ложного махового пера.) Варт подумал и надумал правильно.
— Не пущать, — сказал он.
— Последний вопрос, — произнесла сапсаниха. — Как мог бы ты, Дербник, убить голубя крупнее себя.
Тут Варту повезло, ибо он слышал рассказ Хоба о том, как это сделал однажды Балан, и он осторожно ответил:
— Я придушил бы его ногой.
— Хорошо! — сказала сапсаниха.
— Браво! — встопырив перья, воскликнули остальные.
— Девяносто процентов, — быстро прикинув, сообщил перепелятник. — Если, конечно, вы дадите ему половинку за когти.
— Пусть дьявол закоптит меня! Проклятье!
— Полковник, прошу вас! Балан зашептал Варту:
— Полковник Простак несколько не в себе. Мы полагаем, что тут вся причина в печени, но кобчик уверяет, что он не выдержал постоянного напряжения, в котором ему приходится жить, чтобы соответствовать высоким принципам ее светлости. Он говорит, что ее светлость однажды обратилась к Полковнику с высоты своего положения в обществе, как кавалерист к пехотинцу, понимаете, и тому оставалось только зажмуриться, — голова пошла крутом. Так он с тех пор и не оправился.
— Капитан Балан, — произнесла сапсаниха, — шептаться невежливо. Мы продолжаем вступительные испытания нового офицера. Ваш черед, падре.
Бедный перепелятник, вид которого в последние несколько минут становился все более нервным, запунцовел и принялся лепетать какую-то путаную клятву, в коей упоминались ногавки, должики и клобучки. «Сею ногавкой, — слышал Варт, — наделяю тебя… любви, почета и повиновенья. — пока должик нас не разлучит.»
Но прежде чем падре добрался до конца этой клятвы, голос его сорвался, и он зарыдал.
— О, смилуйтесь, ваша светлость, я проявил небрежение и не сумел сохранить учебные пособия.
(«Учебные пособия — это кости и прочее, — объяснил Балан. — Ты ведь должен присягнуть на костях».)
— Вы не смогли сохранить учебные пособия? Но это первейший ваш долг — хранить учебные пособия.
— Я знаю.
— Что же вы с ними сделали?
Голос перепелятника треснул под тяжестью кощунственного признания:
— Я… я их съел, — и несчастный священник расплакался.
Никто ничего не сказал. Нарушение воинского долга было настолько ужасным, что слова утратили смысл. Все стояли на двух ногах, поворотив к преступнику незрячие головы. Ни слова осуждения. Только и слышно было, во все пятиминутное молчание, как всхлипывает и тихо-тихо икает невоздержный священнослужитель.
— Ну что же, — в конце концов произнесла сапсаниха, — придется отложить посвящение до завтра.
— С вашего разрешения, Мадам, — сказал Балин, — быть может, мы смогли бы произвести испытание нынче ночью? Насколько я понимаю, кандидат свободен в передвижениях, ибо я не слышал, чтобы его привязали.
Услышав об испытании, Варт внутренне содрогнулся и решил про себя, что Балин не получит завтра и перышка от Баланова воробья.
— Благодарю вас, Капитан Балин. Я как раз сама размышляла об этом.
Балин заткнулся.
— Кандидат, вы свободны?
— О да, Мадам, к вашим услугам: но испытание мне как-то не по душе.
— Таков порядок.
— Позвольте, позвольте, — задумчиво произнесла ее почетная светлость, — какое у нас было последнее испытание? Вы не припомните, Капитан Балан?
— Мое испытание, Мэм, — сказал дружелюбный дербник, — и оно состояло в том, чтобы провисеть в опутенках всю третью стражу.