Страница 14 из 205
— Конечно, угощение у меня самое незатейливое, не то, к какому вы привыкли, и что же удивительного в том, что столь высокородным особам совсем не хочется его вкусить.
Тут уже не выдержал Кэй, всегда хорошо знавший как подобает и как не подобает себя вести. Будучи мальчиком аристократическим, он почитал необходимым снисходить до тех, кто ниже его рождением, дабы они имели основания его обожать. Пусть даже приходилось рискнуть и посетить ведьмино логово, но допустить, чтобы про него говорили, будто он отказался разделить трапезу с арендатором, по причине скромности угощения, он все же не мог.
— Ладно, Варт, — сказал он. — войдем. Нас все равно раньше вечерни не ждут.
Они ступили за порог, минуя мадам Мим, присевшую перед ними в глубоком реверансе, и в тот же миг она цапнула мальчиков за загривки, сильными, как у цыганки, руками оторвала от земли и рванула с обоими к задней двери чуть ли не до того, как они вошли в переднюю. Гостиная и кухня пронеслись перед Вартом, едва успев оставить после себя смазанные впечатления. Занавесочки в кружавчиках, герань, литография, известная под названием "Выбор Девы", текст "Отче наш" отпечатанный шиворотнавыворот и повешенный вверх ногами, морская раковина, игольник в форме сердечка с надписью "Презент из Камелота", палки от метел, котлы, бутыли с вином из одуванчиков, — и вот уже мальчики, бьющиеся в потугах вырваться из ее лап, очутились на заднем дворе.
— Мы полагали, что подрастающим охотникам будет любопытно взглянуть на наших кроликов, — сказала мадам Мим.
Во дворе и впрямь имелось несколько больших кроличьих клеток, да только кроликов в них не было. В одной сидел несчастный замызганный филин, жалкий и, видимо, пребывающий в полном небрежении; в другой — незнакомый Варту с Кэем мальчуган, дурачок, который только и смог при их появлении выкатить глаза да залопотать. Третью занимал облезлый черный петух. В чертвертой помещался шелудивый козел, тоже черный. Еще две стояли пустыми.
— Плаксивая Прорва! — крикнула ведьма.
— Здесь, маменька, — ответила черная ворона.
Хлопая крыльями и клекоча, ворона спустилась и села рядом с ними на землю, скосив набок поросший щетиною черный клюв. Она была любимицей ведьмы.
— Открой дверцы, — приказала мадам Мим, — и Плаксивая Прорва получит на ужин глазки, кругленькие и голубые.
Ворона–стервятница, всем своим обликом выражая довольство, с троекратным ура поспешила исполнить приказ, крепким клювом тягая тяжелые двери. Мальчиков затолкали вовнутрь, каждого в свою клетку, и мадам Мим оглядела их с нескрываемым удовлетворением. На дверях клеток имелись заговоренные замки, — чтобы открыть их, ведьме приходилось что-то такое шептать в замочные скважины.
— Лучшая парочка молодых джентльменов, — сказала ведьма, — какую когда-либо тушили и жарили. Выкормлены, готова поспорить, отменного качества мясом, молоком и всем прочим. Ну что же, большого оставим на воскресенье, — авось мне удастся раздобыть немного вина, чтобы добавить в котел, а того, что поменьше, отведаем при восходе луны, ибо, Боже мой и черт подери, как подумаю, что не сей же час предстоит мне воткнуть в него мою острую вилку, у меня просто дух занимается.
— Выпусти меня отсюда, старая ведьма, — хрипло сказал Кэй, — выпусти или тебе придется иметь дело с сэром Эктором.
Заслышав такие слова, мадам Мим не смогла долее сдерживать буйную радость.
— Нет, вы послушайте шалуна, — закричала она, прищелкивая пальцами и отплясывая перед клетками подобие джиги с подскоками. — Послушайте, что говорит этот сладенький, храбренький, нежный кусочек парного мяса. Он мне дерзит, он мне грозит сэром Эктором, стоя на самом краю кухонного котла. Ах, говорю вам, что ежели мне до исхода недели не выпадет счастья впиться в их мясо зубами, я просто в обморок упаду, и в том вам клянусь именами Скармиглиони, Велиала, Пеора, Кириато Саннуто и Доктора Д.
Она закружила по заднему двору и огороду, отчищая котлы, собирая на грядках травки для приправы, востря ножи с секачами, грея воду, подскакивая от восторга, облизывая ненасытные губы, произнося заклинания, заплетая в косу черные, как ночь, волосы и распевая за работою песни.
Первым делом она пропела старинную ведьмячью песню:
Духи черные и белые, духи света и могилы.
В этом вареве смешайтесь, как смешаться вам по силам.
Это кровь летучей мыши:
Лей, чтоб взвар поднялся выше,
Леопарса жуткий яд:
Суй туда же, все подряд.
В этом вареве смешайтесь, как смешаться вам по силам.
Затем спела песню рабочую:
Две чайных ложки хереса,
Три унции дрожжей,
Единорога фунта два,
И Бог наш пир призрей.
Все отбить по мере сил,
Все отбросить на дуршлаг,
Вскипятить, кусок отчикать,
Прыг, скок, бряк.
То в ведро, а то в котел, с пивом, джином и горчицей.
Подстрелить, подбить, словить, выдрать перышко у птицы.
Греть не сильно и не слабо.
Богу наш угоден шабаш.
Тре–ке–ке!
Три жабы в горшке.
Бру–га–га!
Лягушья нога.
Я сквозь занавесочку в кружавчиках взираю:
Вот идет всем девам дева, на дурное
вышла дело, я вас уверяю!
Ах, дитя, ваш облик милый
Словно создан для могилы.
Щепоточку соли.
С этими словами она хапнула полную жменю соли,
Глоток алкоголя.
Она на бесстыдный манер завертелась супротив солнца.
И эх–нанни–нанни–нанни безо всяких "может быть".
Под конец этой песни мадам Мим ни с того ни с сего расчувствовалась и отвела душу, исполнив несколько богохульственных гимнов, а также нежную любовную песенку, каковую пропела вполголоса, но зато с переливами. Песня была такая:
Моя любовь красна, как нос,
И хвост у нее лохматый.
И где бы милый мой ни бродил,
Я зову его Черт Рогатый.
С тем она и удалилась в гостиную, чтобы накрыть на стол.
Бедный Кэй плакал, лежа ничком в углу последней в ряду клетки и ни на что не обращая внимания. Мадам Мим, прежде чем швырнуть Кэя внутрь, исщипала его с головы до ног, проверяя, довольно ли он упитан. Да еще и смачно шлепнула, как это делают мясники, дабы удостовериться, что внутри у него нет пустот. А главное, он не испытывал ни малейшего желания быть съеденным за воскресным обедом, зато испытывал жалкий гнев на Варта, который завел его сюда и обрек столь ужасной участи из-за какой-то ерундовой стрелы. Кэй совсем забыл, что именно по его настоянию они переступили порог домика, себе на погибель.
Варт же сидел на корточках, ибо клетка была слишком мала, чтобы распрямиться в ней во весь рост, и изучал свое узилище. Решетки железные и дверца железная тоже. Он по очереди потряс прутья, прутья не подались, с таким же успехом можно было пытаться сдвинуть с места скалу. В углу помещалась железная миска для воды, — вода в ней, правда, отсутствовала, — и груда старой соломы, чтобы было на чем полежать. В соломе кишели какие-то паразиты.
— Наша хозяйка, — сказал вдруг сидевший в соседней клетке старый шелудивый козел, — не больно-то заботится о своих питомцах.
Говорил он тихо, стараясь, чтобы его не подслушали, но трупоедка–ворона, так и оставшаяся сидеть на каминной трубе, чтобы шпионить за ними, приметила, что мальчик с козлом разговаривают, и подобралась поближе.
— Если хочешь поговорить, — сказал козел, — говори, только шепотом.
— А ты что, один из ее домочадцев? — подозрительно осведомился Варт.
Бедное создание не оскорбилось его словами и даже постаралось не показать, как обиден ему подобный вопрос.
— Нет, — ответило оно, — я не из ее домочадцев. Я всего только шелудивый старый козел, да еще и ободранный, как ты можешь заметить, а держат меня здесь для того, чтобы принести в жертву.