Страница 3 из 84
— Ерундовая затея, ничего из нее не выйдет! — запальчиво, с вызовом сказал Крапивин, и все умолкли, глядя на Гроховского. Вот так, «с порога», после первых неудач отвергать его идеи — этого в КБ никто не смел. И не только потому, что он — Главный. Просто все убедились, что его предложения, вначале казавшиеся сумасбродными, как правило, удавалось осуществить, после чего всем становилась ясной их полезность.
До этой реплики державшийся по–товарищески, на равных, наш Главный нахмурился.
— Почему вы так думаете? — спросил Гроховский. Летчик смутился, но ответил с той же раздраженностью;
— А мне думать не положено, мое дело летать, а они, — он кивнул в сторону конструкторов, — пусть думают!
Гроховский заметно побледнел, напрягся, и я подумал — сейчас разнесет. Но нет, сдержался. Обращаясь к конструктору Огневу, Главный сказал;
— Вероятно, идея применения катушки действительно порочна, и тут товарищ Крапивин прав. Для решения проблемы надо искать другую идею. — Он сделал паузу и продолжал, обращаясь к Крапивину: — А вот, что летчик–испытатель не желает утруждать свою голову думой, — это отвратительно. И опасно! Опасно прежде всего для него самого…
— Товарищ начальник! Вы меня неверно поняли…
— Вы выразились по–русски, и понять вас иначе нельзя… Позвольте спросить: вы в гражданской участвовали?
— Молод был. В двадцать пятом попал в летную школу, вот и служу.
— А! Помню вашу анкету. Кажется, вы были слесарем депо Вологда?
— Так точно, товарищ начальник!
— Оказывается, мы с вами из одного племени. Я тоже из семьи железнодорожника, но с восемнадцати лет в армии. А то, что вам не пришлось воевать, так это ваше счастье! Счастье человека, не видевшего крови и горя людского. Но, как видно, и несчастье… Потому что вы привыкли к готовому и требуете его от других. Вы не видели английских танков, от которых отстреливались наши герои–пулеметчики на тачанках. Не видели французских самолетов, против которых наши летчики вроде Ширинкина вылетали на «гробах». Вы не испытали ни обиды, ни зависти к такому неравенству в оружии.
Внешне Гроховский казался сдержанным, говорил четко и убежденно. Помолчав немного, он вновь поднял взгляд на Крапивина:
— Если не ошибаюсь, вы член партии? Да! Ну, так вы должны помнить, какое сложное и трудное время мы пережили в двадцать седьмом. Нэпманы еще пируют, в деревне кулаки режут и стреляют наших, басмачи вовсю орудуют, то тут, то там открываются заговоры… Немало коммунистов, как говорят на флоте, в то время потеряло остойчивость. А за кордоном ножи точат! Помните, Чемберлен предъявил нам ультиматум как своей колонии? По самому краю тогда прошли. Но пережили! Справились и с кулаками и с басмачами. Теперь вот, глядишь, вторую пятилетку начнем, а все же закрывать глаза не надо — мы слабее!.. Чем же осилим врага, если нападет? Только по Суворову; «Не числом, а умением!» Вот чем! А как постичь это умение, если не думать? Всем и каждому. Особенно в армии. Особенно коммунистам. Все мы почувствовали себя маленькими перед лицом того, о чем говорил Гроховский. Но и он уже не был спокоен, в его голосе ощущался ток высокого напряжения.
— Фактор времени сейчас решает все! Мы должны не только догнать, но и перегнать наших недругов в главном — в технике! Победит тот, кто окажется ловчее, изобретательнее, кто не побоится лишний раз подумать, чтобы не оказаться в дураках. Не для похвальбы и не только для вас, товарищ Крапивин, приведу пример из своей жизни. Когда вы кончали школу, я уже был командиром звена. Надо было учить молодых стрельбе и бомбометанию. А как учить, пели цементные бомбы, и те на строгом учете? Сейчас мы начинаем многое забывать, забыли, какой острейшей проблемой для страны был цемент. Своего не хватало, прикупали за валюту. Ну и берегли, конечно! Дадут летчику два–три вылета в месяц на бомбометание — и все! А как научить его сработанности со штурманом, меткому поражению цели? По схемам, чертежам, одними словами? Так это все равно, что обучать плаванию на песке в пустыне. Не правда ли?.. И вот и подумал, заметьте, подумал, и не только за себя, как вы сегодня: хорошо, цемента мало, и он в цене с золотом. Но ведь много глины — она–то ничего не (тоит? Подумал я так, а у самого мыслишка коря–идя шевелится и царапает: что, ты один такой умный? Наверное, пробовали, наверное, ничего не вышло!..
А служил я тогда в Новочеркасске. В этом городе оказался и старик гончар. Хорошие горшки, кувшины да разные там макитры делал. Поговорил я с ним, пришлось, конечно, пайком своим заинтересовать, время было не сытое, он к отвечает: «Давай, мил человек, попробуем. Никогда я таких штук. не выделывал, а почему не попробовать? Тебе польза м мне интерес. Только ты, мил человек, глину, мне добывай, где укажу, да массу приготовляй по моему рецепту. Бог даст, и выйдут твои штуки!»
Вот так начала работать наша «фирма». Добывая я глину, подвозил ее на ручной тележке к дому старика, делал массу, а старый мастер на своем станке выделывал глиняные бомбы так же, как делал кувшины и горшки. Не сразу у нас дело наладилось, пришлось помудрить с обжигом, но не зря говорится, что «терпение и труд — все перетрут».
В общем, получились у нас силикатные бомбы. Понимаете? Получились! А я думаю дальше; почему бы каждому летчику звена не дать бомбы со своим цветом разрыва? Бы же знаете, как это удобно — не ждать, пока с полигона сообщат результаты, да еще, глядишь, и напутают, а сразу: отбомбился, и сам видишь, куда попал — в мишень или в «белый свет».
В зарядную камеру я закладывал окрашенный мел. У каждого летчика свой цвет; у одного — эфесный, у другого — синий или желтый. Конечно, не так, чтобы очень хорошо видно, но разобрать можно… Перестали мы зависеть от лимите, старика зачислили в штат, и вся наша эскадрилья стала пользоваться такими; бомбами.
Конечно, такие хитрости от бедности. Пришло время, стало больше цемента, и прекратили мы эту кустарщину. Но важно было найти выход тогда, когда трудно, а для этого обязательно надо думать, товарищ Крапивин.
Я слушал, не сводя с Гроховского глаз, и мне было стыдно, будто это я так. оплошал, а не мои сосед Крапивин.
— Вы представьте, товарищи, как прокладывают полевую связь пехотинцы, — продолжал Гроховский, обращаясь ко всем. — Через буераки, ручьи, кустарник и другие препятствия они тянут провод вручную. Адский труд, а под огнем противника — долгий и опасный. Пехотные связисты в ноги поклонятся, если мы, хотя бы частично, решим эту задачу. А мы ее решим обязательно. Но опять–таки думать надо! Не вышел один способ — найдется другой. Один недодумал—другой подскажет, как и делается у добрых людей… А теперь последнее, что я должен сказать вам, товарищ Крапивин. Сейчас вам уж придется подумать — интересно ям для вас то, чем мы занимаемся? У нас м неудачи бывают, и рисковать порой приходится. А главное, что требует наше дело, — это желания и умения думать! Вот я и прошу вас над этим поразмыслить.
На следующий день Крапивин подал Сафронову рапорт о переводе! Его не удерживали, и больше я о нем не слышал. Но в связи с происшедшим я спросил Сафронова:
— Товарищ командир! А правда, что рассказал Павел Игнатьевич про глиняную бомбу?
— Он еще не всю правду рассказал. До этого он воздушную стрельбу ввел некоторую рационализацию. Придумал складные конуса и способ, как одновременно выпускать не один, а три конуса. Вот и приметил его в 1928 году Ионыч {2}. В округе Гроховского представили на командира отряда, а начвоздуха решил, что больше пользы он принесет в Москве летчиком–испытателем НИИ. Да вы лучше с Малыничем поговорите. Он с Гроховским — с первого дня нашей организации.
Владимир Малынич оказался моим ровесником, ему шел двадцать восьмой. Мне представился крепыш среднего роста, круглолицый, крупноглазый, полногубый, с густой, очень красивой шевелюрой. Несмотря на молодость, доверчивостью не страдал. Долго прощупывал, кто я, зачем это мне нужно.
А потом рассказал, что Гроховский появился в НИИ ВВС в 1929 году, Малынич в то время работал техником–конструктором при инженерном отделе. От других летчиков–испытателей Гроховского отличал больше всего рационализаторский «зуд». Он видел недостатки не данного самолета, как другие, а самолетов вообще. Скажем, бывший тогда на вооружении самолет Р–1 мог поддержать пехоту только стрельбой и бомбометанием. II нем помещались летчик и летнаб, и это считалось нормальным. А если сконструировать подвесную кабину и перевозить в ней раненых? Или подвесить специальные кассеты и ставить дымовые завесы? Или сбрасывать kистовки на позиции противника? Или катушку с телефонным кабелем и прокладывать линии полевой связи? Подобные вопросы никому и в голову не приходили, а у Гроховского они возникали каждый день, и он не давал покоя другим.