Не убивай

Шеф, которого никто никогда не видел, давно заприметил особо одаренного сотрудника и постепенно продвинул его по служебной лестнице топ-менеджмента. Однако тому быстро становилось скучно работать в конторах Махера. По-настоящему Шон раскрывался на полевых работах, особенно на «королевской охоте». Это была его стихия. Он преуспел в охоте на людей.

В зловещей конторе считалось, что, чтобы получить качественный материал жертвы, её нужно сильно накачать адреналином. Как правило, перед этим, составлялся экспресс портрет несчастного. Выстраивался рейтинг привязанностей горемычного и того, чего он больше всего боялся. Тревога клиента достигала своего апогея.

Фантазии Шона не было предела. Он гордился своими красивыми решениями, касающимися разнообразных фантастических интеллектуальных загонов, и достаточным количеством вабищиков. Когда, после сумерек, появлялся его зеленовато-серый капюшон, почти не касаясь земли, то у несчастного перед смертью оставался только ужас.

*

Шон считал себя прекрасным снайпером. Он поднял двумя руками тяжелый Магнум, повернулся спиной, мгновенно развернулся и трижды выстрелил в приговоренного. Он не понял, попал ли, затем снял наушники и приблизился к расстреливаемому.

Тот, казалось, был живой и спокойно безмятежно дремал. Его лицо было полно одухотворенности. Темные выпуклые рельефные тени плыли по непонятным для него траекториям.

«Это какой-то глюк!», - тихо сказал сам себе Шон.

Он приблизился вплотную, зажмурился и выстрелил в несчастного. Открыв глаза, он был уверен, что увидит лишь кровавое месиво. Но в этом месте умиротворенно глядел наивный старец, игривый мудрец, исполненный добром агнец. Шон побледнел.

Его учили, что иногда в миру являлось нечто вон выходящее, которое могло бы возмутить усредненное русло бытия. Шон решил выпустить в несчастного полную обойму. Вышла осечка. Этот сумасшедший в душе улыбался и веселился. Он заразительно смеялся над мрачным лобным местом, разбивая вдребезги память о тысячах жертвах, кричащих перед смертью.

Шон убрал со своего лица холодную фальшивую маску. Он отшвырнул Магнум. Они вместе стали хохотать над этим нелепым и прекрасным миром.

- Ведь я тебя убил, - захлебываясь от радости произнес Шон. - Но этого не может быть?!

- Ты знаешь, есть любовь. И даже смерть бессильна перед нею.

*

Преображенный и совсем иной полковник встал. Шон склонился пред ним, как перед иконой. Дукс поднимался из ада через запутанные коридоры, тоннели и шахты. Шон, выпив полную фляжку неразбавленного шотландского виски, шел за ним, подобно новоявленному Санчо Панса. Ему немыслимо захотелось снова закурить.

Пробивая внутренним зрением толщу сотен железобетонных перекрытий, эти двое ждали друг друга, полковник и Махер. Оба знали, что они встретятся.

Оба знали, что бункер окружен.

Уже сутки сотни аэропортов в радиусе тысячи миль были полностью заблокированы. Военно-воздушные силы десятков стран были подняты в воздух. Сотни ракет различных видов были нацелены на небольшой пригород Белграда. Город был охвачен плотным кольцом: армией, полицией, спецслужбами.

В свете последних событий были создано особые подразделения военных психологов. Они проверяли различными тестами и гражданских лиц, и военных. Мрачные черные отряды чистильщиков с шевроном клюва чумы истребляли инифицированных больных, отправляя их в специальные зоны, окруженные военной техникой. Однако целые подразделения чистильщиков сами вдруг заболевали серебряной чумой, и свежие части отчаянно боролись с новыми больными. На десятки километров распространялся тяжелый запах нового вселенского холокоста.

Активно шла эвакуация гражданского населения. Город быстро пустел. Комендантский час был увеличен. Всякий, кто появлялся на улице в неурочное время, подвергался расстрелу.

Резиденция Махера была обложена полчищами танков, бронетранспортеров, пушек, управляемых гранатометов, ракет и дронов. Институт человеческой военной мысли поражал воображение своим разнообразием. С Дуная пришло несколько разномастных эскадр, наполненных различными подводными аппаратами. Повсюду были снайперы. Саперы везде делали подкопы

Впервые в новейшей истории все потециальные противники собрались перед лицом страшной опасности. В Инджии, в двадцати пяти милях от Белграда, был расквартирован международный генеральный штаб. Вечные недруги столкнулись с друг другом, пытаясь выработать общую линию. Представители стран «изгоев» с каменными лицами ходили плотными группами. Представители Латинской Америки размахивали длинными устрашающими карабинами, иногда сдержанно задевали друг друга, иногда эмоционально высказывали все, о чем они думают. Разношерстные африканцы блуждали по городу, держа в руках свои калаши. Правильными рядами патрулировали сингапурцы, малазийцы, индонезийцы, тайцы, бирманцы, камбоджийцы. Все были одеты с иголочки. Особым отрядом сдержанно продвигались современные самураи. Многочисленным войском промаршировали индийцы. Превалировали над всеми, как всегда, китайцы, один из которых периодически поднимал табличку с иероглифами.

В окружение руководителя в мусульманской белой одежде двигались офицеры в мундирах песочного цвета. Уставшие от многолетних войн, они своей тысячелетней мудростью поглядывали на европейцев, американцев, а также на израильских военных, которые, казалось, немо незримо улыбались.

*

Вечная война народов, сладкая и порочная, всегда иная, чем она ожидается, дает высшее ликование победы и горечь поражения в обнимку с унижением, страданием и смертью. Переделать человечество за пять тысяч лет никогда и никому не удавалось. Казалось бы, что все человечество на миг попало на тонущий ковчег. Должны бы отступить на задний план все семейные заскорузлые дрязги народов перед общей угрозой. Должны утихнуть подобно растревоженным пчелиным ульям интриги, трения. Коалиции должны прикрыться фиговыми листами приличия.

Однако, в любом изолированном обществе, в большом и малом, практически сразу появляется энергетическая монада, которая раздает игровые роли, зачастую нетипичные. Безусловно также, что монада легко и быстро встраивается в ткань единства мира. Одному неожиданно приходится играть роль начальника, другому предателя, третьему стукача, четвертому весельчака, а пятому героя, спасителя всех. Подобно резвящимся щенкам, которые то играют, то больно кусаются, они продолжают завязывать прекрасные хитроумные узелки судеб, меняя местами мир и войну, врагов и друзей.

Иногда они переигрывают, в них появляется вселенская ненависть, похоть убийств, изменяя покаянию и отмаливанию судьбы. После массового убийства свобода зачастую переворачивается с ног на голову и тогда неизбежно появляется армия тонтон-макутов, похожих на бойцов организованных преступных группировок. Война, уничтожая всё богатство созидания, проходит, как болезненная лихорадка. На трупах и руинах искалеченных судеб строятся новые империи. Часто они бывают обречены на запустения, теряют первоначальные питающие истоки самоиндефикации и превращаются в черных крокодилов алчности.

На колониальных окраинах витают исчезнувшие миры с тайными невидимыми городами и продолжают сосуществовать, как кирпичики вечного времени, в котором меняются лишь эпохи и декорации. Ты думаешь, что если кто-то и когда-то, пусть давным-давно, растоптал чужой прекрасный мир, вытравил память своей упертостью, алкоголем и оправданием массового бреда и ты можешь жить счастливо в полной амнезии? О, наивный! Твои прошлые миры будут вечно настигать тебя же. Но невооруженным глазом ты будешь видеть нечто: запустения могил, дорогие дома с запахом алкоголя и наркотиков, бессмысленная охота на ускользающую прекрасную лань. Казалось бы, после последнего отстреленного аборигена обманчиво воцарились покой и тишина? Но не тут было. Огромное преступление, пусть оно и не твое личное, будет полностью исполнено и наказание воздастся, тяжелая ноша будет рассеяна во многих поколениях. На окраинах безразличия останутся навсегда былые злодеяния. Ты будешь вытравлять и обелять самого себя. Утихнет чья-то отчаянная боль, молодая глупость, пройдет эйфория кухарки, допущенной к решению вопроса о жизни и смерти. Ручьями и реками будут собираться человеческие судьбы в огромные потоки. Ты с радостью бы выбросил из карманов ненужные лишние каменья, которые тянут тебя на дно, тем более, что ты уже почти совсем забыл об их назначение. Но они в твоем сердце, в душе и в плоти. И огромная человеческая стремнина теряет многообразие, входит в черный тоннель, обретает единую форму мысли, убивает последнего тюленя-монаха с целью получить жир для смазки механизмов. И вот ты ходишь по пустым городам, дышишь ледяным одиночеством, с грустью осознаешь, что миледи умерла навсегда и придумываешь миры, которые унесло ветром.