Страница 9 из 37
«Разоблачать работорговлю в наши дни весьма трудно, — заявил мне на прощание секретарь Британского общества по борьбе с рабством. — Ибо сегодня, как и прежде, рабы — не больше, чем кость в большой игре, в которой сплетаются самые различные экономические интересы». И это на самом деле так, как я сумел убедиться».
Ведущий репортер «Дейли ньюс» Брюс Уорден удовлетворенно поставил точку и, вытащив страничку из машинки, понес материал к шефу.
С. Милин
Без надежды
Если судить по законодательным актам, то рабство и работорговля были запрещены Англией в 1807 году, Францией — в 1819-м, США — в 1820-м, Бразилией — в 1888-м. В 1966 году Социальный комитет Экономического и социального совета ООН принял резолюцию, в которой призвал всех членов ООН подписать международную конвенцию о запрещении рабства. И все же рабство в XX веке не ушло в прошлое. Оно лишь изменило форму, но не содержание.
Долгое время никто из местных жителей не обращал внимания на усадьбу Дампгорден в датском местечке Херстед. В конце концов, ничего примечательного в ней не было: ветхие здания, проданные строительной фирме, которая намеревалась снести их и проложить дорогу. И все же, когда один из соседей случайно заглянул в усадьбу, он был настолько поражен, что тут же поспешил сообщить об увиденном местным властям и председателю комиссии социальной помощи Бенту Йохансену. Оказывается, в постройках в ужасных условиях жили рабочие-эмигранты, турки и югославы.
Вместе с Бентом Йохансеном и переводчиком мы выехали в Дампгорден, чтобы самим убедиться в совершенно немыслимом положении этих бедняг. Кое-как, скользя и спотыкаясь, Нам удалось все же по узкой тропинке добраться до полуразрушенной конюшни и каких-то сараев, которые и отказались усадьбой Дампгорден. Именно здесь, разгородив сырой сарай на крошечные клетушки картоном и фанерой, и ютились рабочие-эмигранты. Хотя площадь такой клетушки не превышала 3—4 квадратных метров, в каждой жило не меньше 5—6, а то и все восемь человек. Впрочем, назвать их существование жизнью было бы слишком большим преувеличением: полуистлевшие матрацы; через щели забитых досками окон несет промозглым холодом; старые керосинки, которые больше коптят, чем обогревают помещение.
Мы вошли в одну из каморок. Лежавшие на покрытых рваными ватными одеялами и газетами кроватях рабочие-иностранцы поднялись, чтобы мы могли хоть как-то втиснуться внутрь.
— Нам еще повезло, хоть крыша над головой есть, — начал разговор один из турецких рабочих по имени Мехмет Полат. — Правда, платить за эту «гостиницу» приходится целых 400 крон в месяц. Еще крон 50 уходит на электричество. Зато у нас своя комната. А так за койку дерут крон триста...
Он явно не разделял ни нашего возмущения, ни нашего ужаса от этой конюшни, которую оборотистые дельцы превратили в приют для приезжих рабочих.
Легально ли он и его товарищи приехали в Данию, имеют ли право на работу здесь? О, конечно, конечно. Если бы мы только знали, чего им стоило получить драгоценное разрешение на это у датского консула в Гамбурге. Я предпочел не уточнять, каким образом они попали в Западную Германию, чтобы не пугать их. Ведь это разрешение, которым они так дорожат, дало им лишь право выполнять самую грязную и тяжелую работу на лесопилках, кирпичных заводах, стройках, да и то за половину жалованья датчанина. Их эксплуатируют и обманывают все кому не лень.
— Конечно, если бы нас в этой комнате было меньше, мы бы устроились лучше. Но мы все из одного города Конья, все были там безработными, — рассказывает Мехмет Полат. — Поэтому, когда я встречаю на улице товарища, которому негде ночевать, я зову его к себе. Датчане не понимают этого. Но ведь на улице холодно, а скоро зима, и я говорю: приходите сюда. И люди все идут и идут. Мы уже не знаем, как их разместить...
Хотя на родине условия жизни турецких рабочих были лучше, чем здесь, они довольны. Пускай приходится ночевать в конюшне, но они хоть зарабатывают на жизнь себе и семье.
— Мы платим за жилье шефу. Имени его мы не знаем, зовем просто шеф, но он добрый человек. Не выгоняет никого, кто сюда приходит. Датчане все добрые люди...
Когда мы направлялись к машине, побывав в сарае-холодильнике у югославов, в тени здания мастерской рядом с жилым домом, окна которого были занавешены красными гардинами, я увидел первого за весь вечер датчанина. Он подозрительно оглядел нас и передвинулся ближе к своему «фольксвагену». Я спросил его, кому принадлежит усадьба. Ответ был более чем красноречив:
— Во всяком случае, не тебе. Это частная собственность, и тебе здесь нечего делать. И иностранцам здесь тоже нечего делать. Почему эти обезьяны не убираются туда, откуда приехали? — В его голосе чувствовалась неприкрытая злоба. — Они свиньи, и ничего другого из них не получится... Мы можем в любой момент вышвырнуть этих обезьян. И никто в стране не захочет связываться с ними. Нам они не нужны...
Он отступил в тень. Я не мог разглядеть его лица, но представлял его выражение. Невольно пришла мысль, что все это я уже слышал. Только где? "В Алабаме, Джексоне, Миссисипи? Но нет, все это происходило в Дании, хотя с таким же успехом могло быть и у кого-нибудь из наших соседей.
Йенс Браннер, датский журналист
Купите этого раба
Старая пыльная дорога ведет прямо к пансиону «Сан Жозе». Запыхавшийся грузовичок, дребезжа всеми своими внутренностями, резко тормозит у самого крыльца пансиона. Через борт из кузова спрыгивают люди. Большинство мужчин босы, одежда — дыра на дыре. Они молча тянут из машины мачете, ржавые грабли, лопаты и раскладывают их на траве. На пороге дома, вытирая руки о фартук, появляется хозяйка пансиона дона Энграсия. Цепким взглядом она внимательно осматривает каждого, словно припоминая что-то. Всем своим видом дона Энграсия дает понять, что она не просто хозяйка захудалой ночлежки, а полновластная госпожа. Дом, в котором приютился пансион «Сан Жозе», старый и низкий. Он стоит на углу улицы Каражас в том районе бразильского города Барра ду Гарсас, где живут одни бедняки. В задней части дома — узкие каморки с койками и тумбочками, как в солдатских казармах. Постояльцы пансиона доны Энграсии исключительно пеоны, наемные батраки. Жизнь этих людей мало чем отличается от жизни рабов. Хозяйка распоряжается их судьбой по своему усмотрению. Она может послать их на любую работу, «одолжить» на какое-то время подрядчику или просто продать. Цена каждого из них зависит от того, сколько задолжал пеон доне Энграсии.
— Извините. Я ищу пеона Себастьяна Мартинеса де Оливейра. Он бывает здесь?
— Да, — сухо отвечает хозяйка. — Если желаете видеть его, пройдите туда...
Небрежный жест в сторону коридора, хорошо видного через обеденный зал. Молча меня проводят в комнату Себастьяна. Вкратце я уже знаю его историю. В течение нескольких лет Себастьян работал на вырубке леса. Два года назад упавшим деревом ему сломало ногу. Хозяин лесоразработок отказался выплатить потерпевшему компенсацию. Тот обратился в суд. Судебный процесс тянется до сих пор...
Себастьян встретил меня, полулежа на кровати. Правая нога его покоилась на стуле. Взгляд настороженный и хмурый. Мне стоило немалого труда вызвать его на разговор, но постепенно он все же поведал свою печальную историю.
— На рубке сначала платили сносно, — вспоминает он, — затем, когда сюда, на юг Амазонии, съехалось много безработных пеонов, — гроши. Работать там очень трудно: днем жара, вечером дождь, сырость, одолевают москиты. Рубщики почти все болеют бронхитом, малярией, желтой лихорадкой. Чтобы лечиться, нужны лекарства, а они стоят безумно дорого. У большинства денег на них не хватало, приходилось брать лекарства в долг. Поэтому после окончания сезона при расчете мы не только ничего не получали, но еще оставались должны хозяину. Вот и шли добровольно в такие пансионы, чтобы не умереть с голоду...