Страница 31 из 32
Она открыла свой портфель, достала десяток страниц и протянула мне. И огорошила вопросом:
— Чем расплачиваться будешь?
Я так удивился, что не смог сразу ответить.
— Натурой? — И после паузы: — Яйца? Мясо? Хлеб? Сало?
У Мари оказался своеобразный юмор и манера шутить без улыбки. Она часто напускала на себя вид Хэмфри Богарта — тяжелый взгляд вниз, сигарета в уголке рта — и невозмутимо выдавала такое, что хоть стой, хоть падай. Я обожаю женщин с юмором.
На следующий день я принес ей коробку яиц (бурых, разумеется, я терпеть не могу привкус белых яиц). Это ее рассмешило. Смеялась она, почти не открывая рта, — прятала кривоватые зубы. Был полдень, и она предложила мне съесть яйца вместе.
Она приехала из Турне. Снимала задорого комнатку недалеко от университета, крошечную мансарду со скошенным потолком, таким низким, что мне пришлось нагнуться.
Это был веселый обед, то и дело прерываемый взрывами хохота. С тех пор мы больше не расставались. Была ли она влюблена в меня? Не думаю. Как бы то ни было, я повел себя честно: не стал скрывать, что я гомосексуалист.
Мы были в кинотеатре «Эльдорадо», посмотрели дурацкий фильм, французскую комедию, а потом стали искать, где бы выпить. Был субботний вечер; все кафе полны. Наконец в «Сирио» освободился столик, как раз когда мы вошли. Вдруг я заметил силуэт кузена Йоси — он сидел напротив в одиночестве, уставившись на шапку пены в бокале пива.
Я никогда не был особенно близок с Йоси. Мы видимся раз в два-три месяца на семейных праздниках. Я не нахожу его ни симпатичным, ни неприятным. Мне больше по душе другие Рабиновичи, не без тараканов, но куда интереснее, например, его мать тетя Сара, двоюродный дед Арье, кузины «ины». Рядом с ним Йоси выглядит этаким Рабиновичем второй категории, Рабиновичем запаса.
Йоси заметил меня. Он встал и подошел к нашему столику, чтобы поздороваться. Я счел себя обязанным пригласить его посидеть с нами; он отказался; я, проформы ради, настаивал, и он, воспользовавшись этим, согласился.
Я думал, что Мари будет с ним скучно. Они обменялись несколькими более или менее остроумными фразами, и я вдруг понял, что он ее клеит. Это меня ошеломило. Вскоре стало ясно, что и она не прочь, — это ошеломило меня еще сильней.
Они принадлежали к двум разным мирам, которые никогда не должны были сойтись.
Мари и Йоси начали встречаться, поселились вместе, стали устоявшейся официальной парой, почти супругами. Я немного ревновал: мы больше не виделись с Мари наедине, только в присутствии Йоси, на семейных праздниках, раз в два-три месяца. Йоси украл у меня подругу.
Вдвоем они выглядели счастливыми, миловались у всех на глазах; Мари называла Йоси «сердечко мое», и он заливался краской. Мне они казались все более неподходящими друг другу.
Они говорили о женитьбе. Потом вдруг перестали говорить. Дурной знак.
Кончилось тем, что они поссорились при всей семье. Этот эпизод остается одним из самых неприятных в семейной истории Рабиновичей. Меня, по непонятной причине, одолел смех, надо думать, нервный. Я закрыл лицо руками и чуть не залез под стол. Когда Мари наконец ушла, мне удалось скрыться в туалете. Там смеяться сразу расхотелось. Я посмотрел в зеркало. Мое лицо в неоновом свете было серым и осунувшимся.
Это лицо осталось в моей памяти маской Смерти, как будто уже тогда, в «уголке задумчивости», я предчувствовал, что вся эта история меня убьет.
Через несколько месяцев после той ссоры на Пейсах позвонила Мари. Она назначила мне встречу в шикарном баре, в Саблоне. Я думал, она хочет помириться с моим кузеном. На свинцовых ногах я дошел пешком от Королевской библиотеки, где в тот день работал.
Войдя, я несколько раз окинул взглядом бар и не сразу нашел ее — оказалось, что она сидит прямо передо мной. Она не изменилась. Это я отвык от ее лица.
Она рассматривала свои ногти с серьезным, сосредоточенным видом. Обнаружив, что я стою перед ней, состроила неловкую, какую-то детскую гримаску. Я расцеловал ее в обе щеки и сел.
Мы поговорили о том о сем. Вскоре темы иссякли. Она помолчала, глядя на дно своей чашки, и выпалила:
— Эрнест, я хочу ребенка.
Я не знал, что ответить. Только и смог выдавить из себя:
— Вот как?
— Но я не хочу отца, — добавила она.
— Вот как? — повторил я.
— И я подумала о тебе.
— Э…
— «Э» да или «э» нет?
— Э…
Я согласился.
Мы переспали в ее новой квартире на улице Конкорд. Я закрывал глаза и представлял себе парней, в которых когда-то был влюблен. Старался не замечать ее женского запаха и, главное, не касаться грудей. Мне удалось кончить в нее. Это наполнило меня неизъяснимой гордостью.
Я оделся в каком-то стыдном молчании. Мари осталась голой. Она улыбалась, но как будто издалека. Я уже чувствовал себя отцом, и это меня тревожило: отец-гомосексуалист, шутка ли? Как это отразится на ребенке? Я знал, что Мари хотела ребенка без отца, но невольно представлял себе, как веду за ручку мальчугана лет трех-четырех и степенно объясняю ему смысл жизни.
С лихорадочным беспокойством я спросил у Мари, когда же округлится ее живот. Она рассмеялась.
— Знаешь, это редко получается с первого раза. Придется повторить.
Что? Переспать с ней снова?
Я не был уверен, что сумею совершить этот подвиг несколько раз.
Пристыженный, не поднимая головы, я ушел, как вор.
Через две недели Мари позвонила. Нам надо срочно увидеться, сказала она.
Я подумал, что она забеременела; потом подумал, что, наоборот, не забеременела и хочет повторить попытку.
На этот раз она назначила мне встречу в кафе в квартале Мароль, недалеко от своей работы. Когда я вошел, она сидела, закрыв лицо руками. Я сел напротив, заинтригованный. Не отнимая рук, она произнесла два слова:
— Я ВИЧ-положительная.
Сначала я не понял. Мысленно повторил слова несколько раз, пока они вдруг не сложились во внятную фразу.
Я рассмеялся.
Мари влепила мне пощечину.
Ударила она не больно, но звонко, посетители кафе замолчали и повернулись к нам, и мне показалось, что эти лица, опустошенные бедностью, старостью, алкоголем, эти блеклые мужчины и женщины знают, все знают, что мы, она и я, ВИЧ-положительные, — ибо я уже не сомневался, что и я тоже, иначе быть не могло; я педераст и скоро сдохну от худшей из всех возможных болезней, и они это знали, все знали. Мне потребовалось не меньше минуты, чтобы понять: они не видели, как она меня ударила, только слышали звук пощечины; увидев ее плачущую, они подумали, что это я поднял руку на женщину.
Я повернулся к Мари:
— Это не от меня. До тебя я всегда предохранялся.
— Я знаю. Это было до тебя.
— Йоси?
— Нет, другой, один мой друг меня заразил, после того как мы с Йоси порвали. Всего одна ночь… Он потом позвонил мне и сказал, что у него это нашли. Я сделала анализ. Вчера получила результат…
Я вздохнул с облегчением: хоть Йоси не ВИЧ-положительный.
Шанс заразиться был и у меня, я это знал, но, как ни странно, о себе в тот момент еще не думал. Страх пришел позже.
Я сдал анализ.
И оказался ВИЧ-положительным.
Спустя год я начал кашлять; сухой, першащий кашель никак не проходил. Я пытался не обращать внимания. Но мне было страшно.
Заболел мой дед. Началось с легкого недомогания. В машине «скорой» случился приступ. Его состояние ухудшалось с каждым часом.
Мне сообщили поздно (а Максу вообще никто не сообщил). Я примчался в больницу.
В длинном коридоре, задыхаясь от запахов лекарств, я уже предчувствовал, что дедушка из этой больницы не выйдет. Для меня больничные коридоры означали смерть, смерть дюжины друзей, мою собственную смерть, которая приближалась, с холодным потом, с красными пятнами, с мокротой и тошнотой, с лекарствами и анализами, приближалась неумолимо, то ослабевая хватку, то вновь вцепляясь намертво.