Страница 27 из 40
Ни для чего другого он умом не вышел. Пожалуй, при медицинском освидетельствовании ему бы пришлось основательно поработать мозгами, чтобы сойти хотя бы за полудурка.
– Что ты делаешь? – Марсин повысил голос.
– Вызываю, – ответил Лайминг, как будто только сию секунду очнулся и заметил постороннего.
– Вызываешь? Кого вызываешь и куда? – удивился Марсин.
– Не твое хрюндячье дело, – с явным нетерпением ответил Лайминг.
Демонстративно сосредоточив все внимание на спирали, он повернул ее на пару градусов и снова позвал:
– Ты меня слышишь?
– Не положено! – рявкнул Марсин.
Лайминг громко вздохнул с видом человека, вынужденного терпеть дурацкие выходки, и спросил:
– Что именно не положено?
– Вызывать.
– Перестань нести чушь! Нам, землянам, вызывать разрешается везде и всегда. Что бы с нами стало, если бы мы не могли этого делать, энк?
От такого откровения у Марсина совсем ум за разум зашел. Он ничего не смыслил в землянах вообще и в особых привилегиях, которые считались для них жизненно необходимыми, в частности. К тому же он, естественно, не имел ни малейшего понятия, что с ними станет без этих привилегий.
Марсин топтался за дверью, не решаясь войти в камеру, чтобы пресечь непонятные действия узника. Вооруженному охраннику запрещалось заходить в камеру в одиночку, и это правило строго соблюдалось с тех пор, как отчаявшийся ригелианин пристукнул часового, схватил его оружие и порешил шестерых, пытаясь вырваться на свободу.
По уставу, если возникала необходимость вмешаться, предписывалось отыскать начальника караула и потребовать унять розоволицего чужеземца, нарушающего тишину разговорами с какой-то непонятной петлей. Начальник же был пренеприятным типом и имел привычку громко обсуждать вслух детали интимной жизни своих подчиненных. Сейчас был самый глухой час между полуночью и рассветом, время, когда больная печень начальника караула бурчала особенно громко.
К тому же он, Марсин, и без того слишком часто оказывался у него ублюдочным фаплапом.
– Прекрати вызывать! – приказал Марсин с ноткой отчаяния в голосе. – Ночью заключенные должны спать. Иначе утром я доложу дежурному офицеру о твоем неповиновении.
– Покатался бы лучше на верблюде, – отмахнулся Лайминг. Он повернул спираль, как будто тщательно ее настраивая. – Ты меня слышишь?
– Я тебя предупредил! – не отставал Марсин, не спуская со спирали глаз.
– Сказано, фибли отсюда! – взревел Лайминг.
Марсин захлопнул глазок и отфиблил.
Утром Лайминг естественно, проспал: он почти всю ночь провел за работой. Пробуждение было грубым и внезапным.
Дверь с грохотом распахнулась, и в камеру ворвались три охранника. Вслед за ними вошел офицер. Пленника бесцеремонно стащили со скамьи, раздели и совершенно голым вытолкали в коридор. Пока охранники обыскивали его одежду, офицер слонялся по камере, внимательно наблюдая за ними.
"Вылитый гомик", – вынес приговор Лайминг.
В одежде они ничего не обнаружили и стали обыскивать камеру. Один из них сразу же нашел петлю на подставке и отдал ее офицеру. Тот взял ее так осторожно, как будто это был букет, в котором притаилась бомба.
Другой охранник наткнулся на вторую деревяшку, отфутболил ее в сторону и позабыл о ней. Оттащив скамью от стенки, они заглянули за нее, но перевернуть и поискать под днищем не сообразили. Однако их долгая возня со скамьей начала действовать Лаймингу на нервы, и он решил, что пора прогуляться. Нисколько не смущаясь своей наготы, он повернулся и пошел по коридору.
Увидев такое вопиющее нарушение правил поведения, офицер издал яростный рев и напустил на него охранника. Тот пробкой вылетел из камеры, вопя вслед Лаймингу, что бы тот остановился. На поднятый шум из-за угла коридора появился четвертый охранник с угрожающе поднятым ружьем. Лайминг повернулся и пошел обратно.
Приблизившись к офицеру, который уже стоял в коридоре, кипя от злости, Лайминг принял скромную позу и сказал:
– Здрасьте, я – ваша тетя.
Офицер не обратил внимания на этот пустой для него звук.
Размахивая петлей, он подпрыгивал от ярости и орал:
– Это что такое? Что это такое?!
– Это моя собственность, – с неприкрытым достоинством заявил Лайминг.
– У заключенного нет права ни на какую личную собственность! Военнопленным не разрешается ничего иметь при себе.
– Кто это сказал? – спросил Лайминг.
– Я вам это говорю! – довольно злобно ответил ему гомик.
– А кто вы, собственно, такой? – поинтересовался Лайминг с чисто научным интересом.
– Клянусь Великим Голубым Солнцем, вы сейчас узнаете, кто я такой! Стража, запереть его в камеру и…
– Вы здесь не начальник, – перебил его Лайминг с наглой самоуверенностью. – Насколько мне известно, здесь все решает комендант. В этом мы с ним заодно. Если не верите, пойдите и спросите его.
Дюжие охранники притормозили и стали переглядываться в нерешительности. Они единодушно решили уступить инициативу офицеру. Но герой что-то поутратил свой пыл.
Недоверчиво уставившись на узника, он колебался.
– Вы утверждаете, что комендант позволил вам держать при себе этот предмет? – спросил он, снизив тон.
– Я утверждаю только, что он не возражал. Значит, и вы не можете возражать. Катитесь-ка в свое стойло и не пытайтесь перепрыгнуть через голову начальства.
– Стойло? Это еще что такое? – взвизгнул гомик.
– Не ваше дело, – отрубил Лайминг.
– Я справлюсь у коменданта, – с угрозой в голосе пообещал офицер.
Он явно подрастерял спесь, да и самоуверенности поубавилось. Офицер повернулся охранникам.
– Верните его в камеру и пусть ему принесут обычный завтрак.
– Надеюсь, мне вернут мою собственность, энк? – напомнил Лайминг.
– Не раньше, чем я увижусь с комендантом, – заявил офицер.
Охранники затолкали Лайминга обратно в камеру. Пока он не спеша одевался, прибыл завтрак – обычная миска размазни. Лайминг отвел душу, обругав стражников за то, что ему не принесли яичницу с беконом, и сделал это нарочно, с дальним прицелом. Демонстрация самоуверенности и некоторой агрессивности была необходимым условием для продолжения игры.
Пришло время ежедневных занятий, но учитель почему-то не явился, так что Лайминг провел все утро, шлифуя по книгам беглость речи. Днем его, как всегда, выпустили во двор, и он, смешавшись с толпой, не смог обнаружить признаков какой-то особой слежки.
Его знакомый ригелианин прошептал:
– Сегодня утром мне удалось стащить еще моток проволоки. Я захватил его с собой на случай, если он тебе понадобится. – Он сунул проволоку Лаймингу и, убедившись, что она исчезла в его кармане, добавил:
– Это все, что я сумел достать. Больше не проси. Нельзя слишком часто испытывать судьбу.
– Что-нибудь случилось? Тебя в чем-то подозревают?
– Да нет, пока все тихо. – Ригелианин настороженно огляделся. – Но если другие узнают, что я таскаю проволоку, то немедленно последуют моему примеру. Они разворуют ее на всякий случай, надеясь пронюхать, зачем она мне понадобилась, чтобы потом использовать таким же образом. За два года в тюрьме все мы стали отъявленными эгоистами. Каждый так и старается оттяпать у ближнего лишний кусок – неважно, настоящий или воображаемый. От этой собачьей жизни все худшее в нас вылезает на поверхность – как, впрочем, и лучшее.
– Понятно, – Лайминг действительно понимал, о чем идет речь, он только удивился, насколько регилиане похожи на его соплеменников.
– Пары моточков никто не хватится, – продолжал собеседник. – Но если проволока начнет исчезать в огромных количествах, то поднимется паника. И тогда не миновать пристального внимания охраны, а я вовсе не хочу давать повод для повального обыска.
– Короче, ты хочешь сказать, что как раз сейчас твои товарищи не могут рисковать, подвергая себя тщательному обыску?
Ригелианин шарахнулся, как испуганная лань.
– Я тебе ничего не говорил.
– Не говорил, но я не хуже других знаю, сколько будет дважды два. – Лайминг ободряюще подмигнул собеседнику. – Не волнуйся, я умею держать язык за зубами.