Страница 19 из 35
В 06 часов 52 минуты в наушнике шлема ясно услышал: «Мы вас видим. Видите ли вы нас?» Сообщаю по радио: «Следите за нами, вас еще не видим».
Внизу лед и редкие разводья. Никакого намека ни на самолеты, ни на костры. Сообщаю экипажу, что нас видят. Товарищи радостно жмут мне руки и обнимают. Через несколько минут мы увидели огромный костер, три оранжевых самолета и множество палаток. Тяжело опускаюсь в кресло. Моя задача выполнена.
Ровно в 07 часов 02 минуты Мазурук и Козлов мягко сажают самолет на аэродром папанинцев.
Нас встречают Шмидт, Папанин, Кренкель, Молоков, Водопьянов, вытаскивают из самолета, обнимают, радостно трясут руки, поздравляют с благополучным прилетом. Быстро разгружаем машину и торжественно вручаем Папанину Веселого...
15 июня все корабли ушли в Москву. По указанию правительства наш самолет с экипажем остался на Рудольфе для обеспечения безопасности дрейфа папанинцев.
Наша вахта продолжалась весь период дрейфа. Это время навсегда останется в моей памяти как лучшее воспоминание о заснеженной и оледенелой земле на краю света.
Валентин Аккуратов, заслуженный штурман СССР
Скрипач и водяной
Падал густой снег, раскачивались за окном ветки рябины. А в мастерской было тихо и уютно: большая, облицованная зелено-голубым кафелем печь дышала теплом.
Мы сидели за круглым столом, заваленным гравюрами, рисунками, книгами. Со стены на нас смотрела Девочка, разговаривающая со Змеем. На голове его сияла корона.
Хозяин мастерской — художник и писатель Мерчин Новак, а по-немецки Мартин Нойман,— доставал с полок все новые листы, осторожно раскладывал их на столе. Сказочное многоцветье рассеяло сумеречный свет зимнего дня: по зеленому небу над красно-коричневой землей летел дракон; среди мрачного переплетения стволов и корней распускались белые волшебные цветы; в гости к крестьянину шли гномы в синих колпаках... Мерчин Новак тихо ходил по мастерской, мягко улыбаясь. В бархатной куртке и домашних тапочках, он сам казался частью того мира, что создал своей кистью...
Марко Хендрих — это он привез меня в гости к художнику — рассматривал картины, радовался, узнавая:
— Это Крабат? Да? А это Змеиный Король? А это Водяной?
— Марко,— смеялся художник,— ты что, не помнишь сказок, которые тебе рассказывали в детстве? Это же так недавно было...
Чем дольше всматриваешься в таинственный и озорной мир Мерчина Новака, тем более кажется он реальным: колодец-журавель на зеленой земле; изба, сложенная из потемневших бревен; серп в руках жницы; расшитая праздничная одежда девушки из Чельна; внутреннее убранство деревенской избы — с печью, горшками, одеждой. Нечто похожее я только что видела в музее в Бауцене. Пожалуй, по картинам Новака можно было изучать культуру и быт его сородичей — лужицких сербов, или лужичан, или по-немецки — сорбов.
Лужичане живут на юго-востоке ГДР, в округах Дрезден и Котбус, в бассейне реки Шпрее. Сейчас лужичан примерно сто тысяч, это небольшая часть населения республики. Около трехсот городов и селений страны признаны двуязычными. Но не малочисленность лужичан была причиной того, что о них до недавнего времени было известно немного. Почти тысячелетие назад они утратили свою независимость. Века социального и политического угнетения должны были, казалось, окончательно предать эту народность забвению... С истории лужичан и начался наш разговор в Бауцене, или по-лужицки — Будышине, в просторном зале «Сербского дома». Юрий Гросс и Марко Хендрих — первый секретарь и работник отдела пропаганды Центрального руководства «Домовины» — говорили между собой по-лужицки, и я время от времени улавливала знакомые слова: «хлеб» означал «хлеб», «внутроба» — «сердце», а «домовина» — «родина». И все же без переводчика было не обойтись.
Юрий Гросс делил историю своего народа на две части: первая насчитывала много столетий, начинаясь с VI—VII веков нашей эры (как трагический рубеж были отмечены им X—XI века, когда лужичане потеряли независимость); вторая — четыре с половиной десятилетия. Грань проходила по 1945 году.
— Старшие у нас еще помнят, молодые читали, хоть им и поверить в это трудно,— Гросс повернулся в сторону Марко,— но так было: лужичане считались не людьми, а рабочей скотиной. Веками... Что ж говорить про годы фашизма! В 1937 году были запрещены наш язык, наши газеты, закрыта «Домовина» — народная организация лужичан. Перед концом войны отступающая армия Шёрнера должна была перестрелять всех нас... Спасли лужичан советские воины.— Юрий Гросс помолчал и твердым голосом продолжил: — 10 мая 1945 года «Домовина» возобновила свою жизнь. Конституция страны узаконила наше существование,— и он показал на плакат, висевший на стене.
Плакат гласил: «Граждане ГДР лужицкой (сербской) национальности имеют право развивать свой язык и свою культуру. Осуществление этого права поддерживается государством. Статья 40, Конституция ГДР».
В разговор вступил Марко Хендрих. Он рассказал, что созданы и работают Фольклорный центр, лужицкий народный театр, издательство «Домовина», чьи книги всегда помечены рисунком-символом — тремя листами липы; на языке лужичан издаются девять газет и журналов, есть своя редакция на радио и группа «Сербский фильм» при ДЕФА. Язык лужичан — оба наречия: верхне- и нижнелужицкое — преподается в школах. Педагогический институт готовит учителей для лужичан. В Бауцене работает Институт этнографии, языковедения и истории АН ГДР. Недавний труд института — четырехтомник по истории лужичан. Примерно раз в пять лет проводятся фестивали национальной культуры...
— Создается и музей,— заметил Марко.— Приглашаю...
Мы вышли на улицу. Город был весь засыпан рождественским снегом. Иные улочки были так узки, что, казалось, высокому и широкоплечему Марко тесно между домов.
Над островерхими черепичными крышами царила вертикаль старинной башни.
— Это Башня Богатых,— сказал Марко.— Построена в конце XV века как завершение Улицы Знатных. Башня много раз горела, перестраивалась, давно, так же, как и городская стена, потеряла свое оборонное значение и осталась теперь как памятник истории...
Марко говорил по-русски. Говорил хорошо, как человек, долгое время живший среди русских. Он и вправду учился в Москве, получил специальность химика, работал неподалеку от Бауцена на химическом предприятии, но потом резко переменил профессию.
— Вы спросите почему? — Марко задумчиво улыбнулся.— Не знаю, сумею ли объяснить... Может, меня подтолкнула к этому наша история. А может... В нашем институте учились ребята самых разных национальностей и из разных стран. Жили мы дружно. Каждый рассказывал о своем народе. Мне кажется, тогда я и понял, где я, лужичанин, могу быть особенно полезен...
Марко на ходу раскланивался со знакомыми, иногда останавливаясь, чтобы перекинуться с ними парой фраз то по-немецки, то по-лужицки. Родной его язык показался мне приятным и мелодичным.
— А вы знаете,— сказал Марко,— было время, когда за нашу речь на городской улице карали смертной казнью. Это было, к примеру, в Дрездене еще в XVIII веке.
Я невольно замедлила шаг, всматриваясь в тесно прижавшиеся друг к другу дома.
...Снег кружил в желтоватом свете зажженных с утра фонарей. Витрины магазинов сияли огнями и елочной мишурой. Дети катались в скверах на санках. Девушки в заячьих полушубках с непокрытыми головами пробегали по улицам. Из дверей кафе вырывался на улицу терпкий запах свежего кофе и недорогих сигар. Таким устоявшимся мирным бытом, праздничным уютом веяло от города, что вся далекая и трагическая история лужичан казалась нереальной. Но она снова обрела вполне конкретный облик, когда в музее я увидела лицо скорбящей женщины — фотографию барельефа, высеченного на памятнике, и фотографию самого памятника, поставленного неподалеку от Бауцена в честь освободителей — воинов 2-го Украинского фронта.