После войны

— Это был риторический вопрос, — я отмахнулся и вновь надвинул фуражку на лоб, устраиваясь поудобнее.

— И как можно спать в такой момент? — через пару минут поинтересовался Озерский.

— С огромным удовольствием, — лениво ответил я из‑под фуражки. — Сразу видно штабного.

— Ну, у нас тоже, знаешь ли, всю войну было хроническое недосыпание, — он ничуть не обиделся. — Остальные тоже спали, как и где придётся. А у меня вот не получается. Чтобы заснуть в неудобном положении, да ещё и под шум, это надо несколько суток без сна. А ты вон, пожалуйста. Две недели проспал, и ничего!

— Зависть — низкое чувство, — хмыкнул я. На этом разговор оказался исчерпан. Немного полежав неподвижно, службист завозился, что‑то доставая из вещмешка. Зашуршали бумаги. Небось, какие‑то теоретические выкладки делать собрался.

Для меня все эти просчёты полей были не то чтобы совсем тёмным лесом, но дальше распознавания основных обозначений я уже не помнил. Шутка ли, с момента учёбы десять лет прошло, какие тут подсчёты! Поэтому даже спрашивать не стал, что такое придумал СОБовец; всё равно не пойму. А если получится что‑нибудь стоящее, сам расскажет.

Вот ведь как в жизни бывает. Первое впечатление о человеке сложилось, а потом встречаешь в других обстоятельствах — и будто совсем даже не он. Мог ли я когда‑нибудь предположить, что буду вот так вести наблюдение за объектом в компании с обермастером дознавателем СОБ, да ещё вполне мирно и дружески с ним болтать на отвлечённые темы? Ничуть. А, между тем, Озерский оказался вполне себе обычным человеком, ещё и весьма неплохим. В очередной раз убеждаюсь, что человек на службе и в жизни — это зачастую две совершенно разные личности. Да и к свинцовой тяжести его присутствия я уже начал привыкать; замечаю это давление только когда он переключается между разговором и каким‑то другим занятием.

Проснулся я от лёгкого тычка в плечо.

— Вставай уже, сейчас самое интересное начнётся! — почему‑то шёпотом обратился ко мне службист. Я вздохнул и перевернулся на живот, вглядываясь в темноту.

— Что начнётся‑то? Ты там что‑нибудь видишь? Ну, свет кое — где в окнах есть, даже, кажется, занавески местами открыты, или вовсе окна нараспашку. Но неужели ты думаешь, что нам настолько повезёт, что кто‑то начнёт демонстративно превращаться прямо перед окном, ещё и равномерно поворачиваясь, чтобы можно было его лучше разглядеть?

— Даже если мы увидим, толку никакого; мне бы к ним в голову заглянуть, но здесь очень далеко. В любом случае, это небезынтересный опыт. Вдруг, повезёт? — мне кажется, или он и сам не очень‑то верит в подобный исход?

— Как твои расчёты?

— В двух словах — плохо, — грустно вздохнул Озерский.

— «Плохо» — это одно слово, — я хмыкнул, забирая у него бинокль.

— Ну, тогда — очень плохо, — он снова вздохнул. — Слишком мало исходных данных. Да, строго говоря, их вообще почти нет.

Не найдя в облике тёмной деревни ничего примечательного, я вернул орудие наблюдения страждущему. Впрочем, возвращаться в дремотное состояние не спешил: случись что, придётся драпать, и очень быстро. А к таким вещам лучше быть готовым.

В общем, ничего мы так и не увидели. В окнах погас свет, но наружу никто не вышел. Минула полночь, прошло ещё около часа, но никакого шевеления не наблюдалось. Вернувшийся Тень сообщил, что ночные обитатели сегодня не пришли; по его словам такое нечасто, но случалось, причём вроде бы совершенно бессистемно.

— Пойдём к лешему? — уныло и без особого энтузиазма предложил Миролев. Кажется, он был всерьёз расстроен нашим невезением.

— Пойдём, мы же, собственно, так и собирались сделать, — я пожал плечами и поднялся на ноги, отряхивая шинель. И замер, озарённый внезапной догадкой. — Миролев, мы с тобой два идиота при погонах! — буквально простонал я, едва не хватаясь за фуражку.

— Почему? — опешил он.

— Капище! Мы даже не подумали заглянуть на капище!

— И правда, — растерянно согласился он. — Мысли такой не возникло! С другой стороны, а что мы можем там найти? Ну, максимум, оно заброшенным окажется, и всё.

— Не скажи! В жизни не поверю, что боги никак не отреагировали на подобное безобразие! Надо обязательно его найти. Сейчас только, с лешим поговорим и попросим проводить.

Однако просто это всё выглядело исключительно на словах. На деле же найти лешего оказалось гораздо труднее. Несколько часов мы брели по лесу в бесплодных попытках привлечь его хозяина. Более того, чем дальше, тем сильнее ощущалось, что в этих местах лешего попросту нет: лес был грязный, больной и очень запущенный. Тут было бесполезно звать и угрожать, оставалось только идти, ощупывая пространство лучом фонаря. Стихию я для освещения применять не спешил; пока вполне справлялись и так, а магия может привлечь излишнее и вряд ли благосклонное внимание.

Бледный конус света выхватывал безрадостные картины. Лесная опушка была ничем не примечательна, а вот дебри, в которые мы забрались…

Сейчас можно было отлично разглядеть царящие вокруг упадок и запустение. Лес пожирали цепкий колючий кустарник, гниль и плесень. Убогие молодые деревца едва держали свои ветки, заросшие сизой бахромой, деревья побольше буквально гнили заживо. Тихонько постанывал и посвистывал в ветвях ветер, изредка где‑то слышался плач ночной птицы, а больше — никаких звуков. Это не было похоже на лес, медленно и естественно умирающий под натиском болота.

Гадкое, страшное место — заброшенный лешим лес.

А потом мы переступили некую черту, отмеченную густым ровным строем угрюмых елей, и попали в совсем другой мир.

— Выходи, лесной хозяин, разговор есть, — с облегчением обратился я к лесу, с удовольствием останавливаясь недалеко от хвойной границы. Озерский явно чувствовал себя в лесу неуверенно и искренне радовался моей компании, избавлявшей его от необходимости самому вести сложные переговоры с духом, коего он, кажется, если и видел раньше, то только в учебниках.

Леший не заставил себя долго упрашивать, явившись по первому же зову. Вокруг мгновенно стало светлее, хотя фонарь мы выключили.

И тут опять нашёлся повод удивиться. За прошедшее время у меня сложилось впечатление, что местный леший — в лучшем случае, мухомор, а то и вовсе бледная поганка. Оказалось, ошибся я кардинально; шляпа лешего представляла собой крепкую яркую лисичку. То есть, это был буквально добрейший и безобиднейший из всех лесных духов, способный разве что на мелкую шалость. Что ж такое должны были сделать деревенские, чтобы настолько рассердить этого добряка?

— Смотри‑ка, чаровники, — искренне удивился он. — Давненько вашего брата тут живым не видно.

— А мёртвым? — уточнил я, опускаясь на корточки.

— А тебе когда? — хитро хмыкнул он.

— В смысле?

— Ну, с войны уже, почитай, с десяток сгинуло. В войну никого не было; некрухи наши края за восемь вёрст обходили, ну и наши за ними. С гражданской… ну, там много, человек пятьдесят.

— И как же они умирают? — ошарашенно переспросил Озерский. Для него, видимо, подобные цифры оказались внове.

— А вот как он давеча чуть не помер, — с ехидством откликнулся леший, кивнув на меня. — Только ты, огневик, уж больно везучий, будто Ставр самолично хранит. Первый раз повезло по — крупному, что от тварей прСклятых сбежал. Ну, а во второй — уже по мелочи, когда тебя из‑под земли вытащили.

— Интересная градация, — переглянулись мы со службистом. Я, впрочем, догадывался, почему он именно так расставил приоритеты, но решил всё‑таки спросить. — А почему по — крупному только первый раз?

— А сам‑то как думаешь? — лукаво сверкнул на меня жёлтыми огоньками из‑под шляпы хозяин леса.

— Наверное, смерть от рук этих странных созданий была бы куда хуже перспективы стать частью леса?

— Догадливый, — хмыкнул леший. — Только я вам вряд ли чем помогу. Не знаю я, что это за гадость, откуда она приходит, куда уходит. Чаровников жрёт и жиреет, а в остальном я не помощник, ничего сказать не могу. То не моя вотчина.