Страница 41 из 70
Нэнси выскользнула из комнаты, пока те трое еще сидели за столом, вяло помешивая кофе крохотными серебряными ложечками.
Она пересекла аллею, обогнула рощицу за домом, на склоне холма, и тут в ветвях дохнул теплый ветерок. Впервые за долгие недели шевельнулись листья — едва заметно, точно спящий, который вот-вот проснется. Движение пришло с юго-запада. Скоро погода переменится, вероятно, не сегодня, но скоро. Проходя полем, Нэнси ощутила запах моря. Над головой, распластав во всю ширь неподвижные крылья, медленно проплыла в воздушной струе чайка. Нэнси сняла туфли и вскарабкалась по насыпи. Приятно ощутить босыми ногами теплые шершавые шпалы.
«Роберт умер».
В голосе тети Мэри, когда она это сказала, не слышалось ни печали, ни радости. Деловито сказала. Довольно глупостей. Роберт умер, папочка, и незачем больше об этом говорить. Кто же там был? Кого увидал старик? Кто заставил его вспомнить?
Никто. Наверно, всплыл в памяти какой-то образ из туманного прошлого. Проглянул сквозь даль времен. Да и вообще у старика винтиков не хватает. Если б надо было выбирать имя для собственного отца, так не Робертом же его называть. Нет уж. Пожалуй, как-нибудь поэкзотичнее. Константин или Артимис, или героическое имя вроде Александра. И чего ради ему было умереть? Вовсе я этого не думаю.
Дойдя до хижины, Нэнси решила искупаться. Крупный песок колол и обжигал ступни, к воде она бежала как по раскаленной плите. А вода неожиданно оказалась ледяная. Место это не рассчитано было на любителей плескаться или шлепать на мелководье, — крутой откос, и через несколько ярдов дна уже не достать, и течение мягко увлекает тебя вдоль берега и, если не поостережешься, унесет неведомо куда. Потом она растянулась на полотенце — пускай обсушит солнце — и стала смотреть, как собираются по всему горизонту облака. Наверно, было уже около четырех, когда она вспомнила про пирог Брайди. Поднялась, начала стряхивать песок, налипший на икры и плечи. И вдруг словно бы ощутила на себе чей-то взгляд.
— Эй!
На берегу и на рельсах ни души. Никакого движения. На щеку упала капля дождя.
— Фу, черт!
Нэнси сердито вскинула голову — небо чистое, вполне невинное. Песок чуть заметно зыблется под ветром. Нэнси пошла к хижине. У двери помедлила, оглянулась.
— Эй!
Вошла в хижину, оделась. По крыше стукнули еще несколько редких капель.
Нэнси стала на пороге, стряхнула полотенце.
— Э-э-эй!
Чайка, сидящая на гранитной плите, искоса глянула на нее недобрым глазом.
— Почему бы тут кому-то и не быть? — рассудительно спросила Нэнси чайку. — В конце концов, считается, что у нас тут свободная страна, и напрасно ты на меня так уставилась.
Чайка повернулась к ней спиной. Когти нетерпеливо царапнули по камню. Вряд ли она бы сидела так спокойно, шастай кто-то поблизости. Нэнси повесила полотенце на внутреннюю сторону двери. Дождь уже дробно стучал по песку и по крыше. Нэнси заботливо притворила дверь, чтобы дождь не захлестывал внутрь, не то сгниет пол, потом взобралась на насыпь и почти всю дорогу до дому бежала бегом.
Когда она вошла, все сидели в гостиной, допивали чай.
Гарри еще не ушел. Ему очень даже по вкусу и сандвичи с огурцами, и слабый китайский чай, и Мэйв тоже, покорно подумала Нэнси.
— Я еще здесь, — сказал он, будто она сама не видит.
— Выпей чаю, — сказала тетя Мэри. — Только он уже остыл.
— Спасибо, не хочется.
— Пирог мы еще не разрезали. Хотя искушение нешуточное.
— Куда это ты исчезала? — спросил Гарри почти жалобно.
— Она вечно исчезает. Жизнь ее полна тайн. Но я необыкновенно тактична, никогда ни о чем не спрашиваю. Правда, детка?
— А сандвичей не осталось?
— Неужели ты думаешь…
— Понятно.
— Давайте отведаем пирога. Разрежь сама, детка. Пирог полагается разрезать новорожденной.
— Причем загадать желание, — подсказал Гарри.
Нэнси взяла нож и взрезала шоколадную корочку. Желаю… нет, не желаю, чтобы он сказал, не заскочить ли нам сейчас к Мэйв. Первый ломтик.
— Восхитительно выглядит. Фирменный пирог Брайди. Она у вас просто сокровище, Мэри.
— Хочешь пирога, дед?
— Пирога, — растерянно повторил старик, никто не понял, означает это да или нет.
Нэнси отрезала кусочек, положила на тарелку. Отнесла и поставила на круглый столик возле деда.
— Сегодня мой день рожденья. Ты не забыл? Мне уже восемнадцать.
Старик с минуту смотрел снизу вверх ей в лицо, пытался сообразить, кто это перед ним.
— А, да, — сказал он наконец. — Дочка Элен. — Глаза его блеснули торжеством. — Я не ем пирогов.
Она все-таки оставила тарелку подле него, может быть, еще передумает.
— Ты промокла, — сказала тетя Мэри.
— Немножко. Дождь начался так неожиданно.
— На твоем месте я пошла бы и переоделась.
— Только не в день рожденья, — отрезала Нэнси.
— Ревматизм…
— В восемнадцать лет ревматизма не бывает.
— Детка, надо быть осторожнее…
— Э-э… я вот думаю… — начал Гарри с набитым ртом, жуя пирог. — Я думаю, может, нам заскочить к Мэйв. На минутку.
Нэнси отошла к окну, выглянула на сверкающие струи дождя. Вот и загадывай желания. Всегда заранее знаешь, чего от него ждать, черт возьми. Непостижимо, откуда у нее к нему… ну… слабость. Слабость, нежные чувства. Может быть, это потому, что всегда знаешь, чего от этого человека ждать. Никакие опасности тут не грозят. С ним скучно до смерти? Если любишь, так не скучно.
— Мартышкина свадьба, — сказала Нэнси.
— Что такое?
— Она хочет сказать, сразу и дождь и солнце, — пояснила тетя Мэри, собирая чашки с блюдцами на поднос.
— Вот тебе и раз! Почему?
— Что почему?
— Почему это называется мартышкина свадьба?
— А почему бы и нет? — спросила Нэнси.
— Жаль, что ты упустила сандвичи с огурцами. У Брайди они просто изумительны, Мэри.
— Надо резать хлеб тонкими-тонкими ломтиками. В этом весь секрет. Совсем тонкими, иначе ничего не получится. И в перце, конечно. Нужна очень точная мера.
Она забрала с отцова столика тарелку с нетронутым пирогом.
— Извините, я только отнесу поднос на кухню. По субботам Брайди любит попасть в церковь пораньше.
Она вышла, а Гарри подошел к Нэнси.
— Так как же?
— Хорошо. Если вам так хочется.
— Только на минутку заглянем.
— Прямо сейчас?
— Ну… ну да… А почему бы нет?
— Дождь.
— Мартышкина…
— Да.
— Ты уже все равно промокла.
Нэнси вздохнула.
— Ладно, пойдем.
Они вышли на веранду, вслед послышался голос деда:
— «Век земной быстротечен, близок полночный час, радости наши меркнут, свет покидает нас. Все преходяще и тленно…»
— Мы ушли, тетя Мэри, до свиданья. Идем к Мэйв. Заскочим на минутку… — Ее разобрал смех.
— Переоденься. Переоденься, детка, сними мокрое… Переоденься.
Нэнси потащила Гарри с веранды.
— Скорей, Гарри. Гарри, скорей. Скорей, скорей.
— Нэнси…
— Тише! Не суматошьтесь вроде нее. А то вдруг, пока я стану переодеваться, Мэйв возьмет да и уйдет куда-нибудь. Мало ли. Лови мгновенье[42] — кто-то что-то такое сказал, верно? Это, кажется, из латыни?
— Почему он все время поет? Пока тебя не было дома, он все время пел. Похоже, он и сам этого не замечает? Да еще такой мрачный гимн.
— Ну, не знаю. «И в смерти восторжествую, лишь милостив будь ко мне». Хотя завтра, наверно, он запоет что-нибудь другое. Знаете, иногда бывает, привяжется мотив. И никак от него не отделаешься. Дед обожает Тома Мура. «Часто в полночной тиши»[43]. Больше все вот такое унылое. Винтиков у него не хватает, а слова помнит в точности, прямо чудеса.
Она храбро взяла Гарри под руку. Он не противился. Он всегда такой вежливый.
— Можно вас кое о чем спросить?
— Давай.
— Если не хотите, не отвечайте.
42
Гораций (65–8 до н. э.) — Carpe diem (букв. «Лови день»).
43
Из «Песен народов» Томаса Мура (1779–1852).