Плоды зимы

Поль десятки раз объяснял ему, что такое коммунизм. Так что он все себе ясно представляет. Как только немцы будут разбиты, все коммунисты возвратятся восвояси. С оружием. Они станут хозяевами положения. Войдут к нему в дом. И скажут:

«Папаша Дюбуа, у тебя ничего больше нет. Вот тебе бумажка, ступай с ней в богадельню. Твой дом теперь принадлежит нам. И твои ценные бумаги тоже наши, и твой сад, и весь инвентарь. Все. А ты будешь жить в богадельне, и тебе больше ничего не нужно».

Они придут. И среди них будут Жюльен и эта девушка. Эта девочка, такая тихоня на вид. Тихоня, а сама участвует в войне. И спит с его сыном еще до свадьбы, она прибрала его к рукам и теперь толкает к коммунизму. Впрочем, надо признать, что у этого парня была и раньше к нему тяга.

Стало быть, политика и война непременно все губят? Думаешь, что уже избавился от невзгод, как бы не так. Беда входит в дом. Она там, внизу. Вот-вот все отнимет.

Отец вспомнил старуху соседку. Пожар оставил ей хоть чайник; поди знай, оставят ли ему Жюльен и его дружки хоть что-нибудь.

Нет. Это просто невозможно! Почему его вечно преследуют неудачи? Что он такого сделал? Ничего… Всю жизнь работал. И только. Может, он слишком много работал и слишком мало думал о самом себе? Если бы он прожигал жизнь, как другие, он, возможно, уже давно помер бы, зато хоть пожил бы в свое удовольствие и не увидел бы этой злосчастной войны.

И все-таки больше всего радости приносила ему работа. Как же так…

Отец все пытался найти ответ. Он повернулся на правый бок, потом на левый, опять лег на спину и поправил подушки. Ставни он прикрыл не плотно. И ему видна была узкая полоска ясного неба. Из сада, убаюканного солнцем, в комнату проникал горячий воздух. Все словно застыло. Мать, должно быть, одна — ведь Франсуаза и Жюльен говорили, что пойдут повидаться с друзьями. Верно, с коммунистами.

Итак, одна война кончилась, готовится другая. Она уже тут. В его доме. Втерлась в семью, натравит их друг на друга. Но если им суждено расстаться со всем своим добром, неужели мать и теперь станет поддерживать этого мальчишку и все его сумасбродные идеи? Эти идеи засели у него в голове, еще когда он вернулся после обучения у кондитера, мать тогда говорила: «Если бы хозяин его не эксплуатировал, не обращался с ним, как с рабом, Жюльен бы таким не стал».

Но ведь теперь у него нет хозяина, никто его не эксплуатирует. Зато появилась эта девушка, она его и подбивает на всякое. А это, пожалуй, еще хуже.

Что Жюльен собирается делать? Кто их будет кормить? Его мазня, что ли, или политика?

Отец без конца ломал голову над всем этим, не находя выхода, и боль, которая теснила ему грудь и мешала дышать, постепенно превращалась в гнев. Больше всего его возмущала несправедливость, жертвой которой он себя ощущал. Ведь он никогда не занимался политикой. Всегда стоял в стороне от всяких распрей и партий. И вот сейчас оказался между двух своих сыновей, которые и раньше-то не любили друг друга, а теперь и вовсе станут врагами.

А затевается это где-то там, за стенами его дома. Точно приходит в движение огромное колесо… Оно вертится, вертится, и вот тебя уже втянуло, потащило за собой, и, что бы ты ни пытался сделать, ты уже не в силах ничего спасти.

А что у него есть, у папаши Дюбуа? Разве что вот эти две руки, которые еще могут прокормить их обоих, мать и его самого… Да огород, что ждет его под палящим солнцем. В последние дни он мало работал. Все в саду заросло травой. И не только дорожки, трава подбирается к грядкам, давно пора их прополоть. Солнце сожгло салат, который он только недавно рассадил. Надо встать, накачать воды, чтобы она немного согрелась перед поливкой. Надо… Надо встряхнуться. Раньше-то ему хватало и силы и воли. Но нынче вечером, быть может, потому что для него возвращение Жюльена было знаком, что война наконец кончилась, во всяком случае так он надеялся, как раз нынче вечером отец впервые в жизни не находил в себе ни силы, ни мужества, ни даже просто желания вновь взяться за привычный труд. И это было все равно, как если бы у него не было желания жить.

44

Когда отец сошел вниз, в кухне он уже никого не застал; штора была опущена, ставни прикрыты. Он налил полстакана воды, растворил кусок сахару и таблетку аспирина. Выпил, взял свою полотняную каскетку и направился в сад.

Мать сидела на скамье. Рядом с нею стояла большая корзина со сливами, она брала сливы по одной, вынимала косточки и вырезала гнилые места. Обрезки она бросала в салатницу, которую пристроила на коленях, а хорошие сливы опускала в большую кастрюлю, стоявшую у ее ног. Когда отец подошел, она обчистила нож о край салатницы и переставила ее на скамью. По взгляду жены отец понял, что она хочет сообщить ему что-то важное.

Он остановился. Тишину нарушало только жужжание ос, привлеченных сливами. Мать молчала, и отец спросил:

— Собралась варенье варить?

— Да. Жюльен нарвал слив перед уходом.

— Косточки не выбрасывай. Они, когда высохнут, хорошо горят.

— Знаю.

Снова молчание.

Отец переступил с ноги на ногу.

Мать поднялась и сказала:

— Тут Мишлина приходила.

— Вот как! А я и не слышал, хотя и не заснул ни на минутку.

— Она не входила… Очень торопилась… И не велела тебя беспокоить.

У отца сжало горло. Он с трудом выдавил из себя:

— Ну что там у них?

Мать замялась, опустила глаза, потом подняла взгляд на отца и прошептала:

— Они арестовали Поля.

Отец невольно сжал кулаки. Сделал несколько шагов, остановился, постоял в нерешительности, потом вернулся к жене и проворчал:

— Кто это «они»?

— К ним пришли два жандарма и несколько партизан. Она немного помолчала, прежде чем ответить, но слова эти выпалила одним духом, будто испытывала потребность поскорее от них отделаться.

— Ну и ну, — пробормотал отец.

Старик почувствовал себя беспомощным. Он с утра со страхом ждал этого известия, и все же оно ошеломило его.

— Надо что-то делать, — сказала мать. — В конце концов, ему могут поставить в вину только одно: торговлю с немцами… Но это ведь еще не преступление.

Она сказала именно то, что хотелось выкрикнуть отцу. Но сказала она. Без всякого гнева. Только в глазах у нее что-то вспыхнуло, будто она хотела добавить: «Жаль мне тебя, бедняга… Ведь это твой сын».

— Но я, я-то что могу сделать?

— Ничего… И Мишлина это понимает. Но она подумала, что сообщить тебе все же нужно… И еще подумала, что ты, быть может, сходишь к Вентренье. Говорят, он теперь возглавляет муниципалитет.

Отец вздохнул. Он представил себе Вентренье в мэрии. Попытался вообразить тамошнюю атмосферу. После того, что он собственными глазами видел утром в городе…

— А я, — сказала мать, — я подумала, что, может, Жюльен… Ведь если его невеста знает людей из Сопротивления…

Она умолкла. У отца перед глазами заплясали тысячи черных точек. Он без сил опустился на скамью.

— Тебе нехорошо? — всполошилась мать.

— Ничего… Сейчас пройдет.

— Может, принести воды?

— Нет. Я только что принял таблетку.

Он снова вздохнул. Просить коммунистку вступиться за Поля? Нет. Об этом и думать нечего.

— Ты сказала Мишлине, что…

Он так и не смог выговорить это слово. Но мать, должно быть, поняла, потому что быстро сказала:

— Я только объяснила, что Франсуаза участвовала в Сопротивлении.

— А что она на это сказала?

— Ничего… Только плакала…

Мать села рядом с мужем. Летний зной внезапно словно сгустился. Ветер стих. Утомленные деревья гнулись под тяжестью полуденного жара. Насекомых вроде бы уже не было, осталось только непрерывное гудение, слившееся с гнетущей тяжестью душного дня. Одни лишь осы не сдавались. Надоедливые, без передышки звенящие у самого лица. Они садились на руки матери, когда она неподвижно складывала их на переднике.