Страница 18 из 64
- Матушка говорит, что это из-за вас, Годэ. Перемена эта случилась после того, как господин Альмасио начал оказывать вам знаки внимания. В доме Альмасио будет тесно двум новым хозяйкам, и господин Ремо это понимает, поэтому сказал Тео, что подумывает о том, чтобы отправить его в поместье...
Тут она покраснела и еще тише прошептала:
- Вы наверняка меня осудите за распущенность, но я тайно переписываюсь с Тео, оттого и знаю про решение господина Ремо. Матушка пока только догадывается, но то, что догадки эти верны, подтверждает ее правоту - все дело в вас, Годэ.
От предположения, что я могу осудить Флорэн за переписку с женихом, я, вторую ночь подряд впускающая через окно в свою комнату Вико Брана, поперхнулась и тоже покраснела. Затем, чувствуя свою вину перед испуганной девушкой, которая вполне обоснованно считала, что ей придется покинуть родной город из-за меня, я, как можно ласковее уверила ее, что не имею представления о намерениях господина Ремо. Затем спросила, так ли уж печалит ее возможный отъезд.
- Я никогда не покидала Иллирию, - ответила она нерешительно. - Но Тео рад, он провел детство в поместье Альмасиоини и говорит, что это чудесное место. Там тихо и спокойно, из окон видно море, и вокруг дома разбит чудесный сад, где можно гулять хоть целый день...
В словах этих мне послышалась знакомая тоска - Флорэн, как и я, тяготилась заключением в четырех стенах. Госпожа Эттани была домоседкой даже по меркам чопорной Иллирии, и если другие почтенные семейства выбирались на пикники, ездили в гости или проводили лето в загородном поместье, то Фоттина всему предпочитала общение с соседками-подругами в собственной гостиной, не замечая того, как одинока ее дочь.
Как можно горячее я поддержала высказанную Флорэн надежду на то, что жизнь в загородном поместье куда интереснее, чем в городе и рассказала, как любила гулять во время жизни в Венте. Повторяя слова, которые только сегодня ночью говорила Вико, я ощутила некое чувство вины - почему-то с ним у меня получалось говорить сердечнее, от души, здесь же я чувствовала, что всего лишь играю роль добросердечной собеседницы. Странно, ведь Флорэн, в отличие от равнодушного Вико, слушала мой рассказ с горящими глазами, не замечая некоторой натянутости в моем голосе, и даже попросила показать ей мои наброски. Альбом лежал в моей комнате, надежно спрятанный под платьями, и я пообещала сестре, что попробую его незаметно передать через Арну.
Незаметно время подошло к обеду, и я совсем растерялась, когда услышала голос господина Ремо Альмасио, в очередной раз почтившего дом Эттани своим визитом. Госпожа Фоттина немедленно метнула взгляд в мою сторону, и мы с Флорэн поспешно сделали вид, что молча разглядываем цветы.
Я с ужасом представила, как вновь придется избегать взгляда господина Ремо за столом, но ошиблась. В неприятных обстоятельствах я очутилась еще до начала обеда. Господин Ремо, поприветствовав присутствующих дам, внезапно объявил, что просит меня, Гоэдиль Эттани, принять скромный подарок. Госпожа Эттани, конечно же, потеряла дар речи, как и ее подруги, а мальчик-слуга, сопровождающий господина Брана, шагнул ко мне со скромным, но дорогим с виду сундучком.
- Я надеюсь, что в платье из этого шелка, равного которому не найти во всей Иллирии, вы будете присутствовать на свадьбе моего сына, госпожа Годэ! - сказал Ремо Альмасио, от взгляда которого мне стало на мгновение дурно.
В сундучке лежал отрез великолепного шелка темно-вишневого, чуть припыленного цвета. Я, пребывая в страшном смущении, пробормотала несколько невнятных слов благодарности, и куда более искренне поблагодарила в мыслях госпожу Фоттину, которая, придя в себя, позвала Арну и приказала той отнести проклятый сундучок в мою комнату.
Впрочем, на этом господин Ремо не угомонился - он обратился к госпоже Фоттине с просьбой найти для меня хорошего портного, который успеет сшить для меня платье к назначенному сроку. Та, слегка заикаясь, заверила его, что сделает все возможное, дабы удовлетворить пожелания столь дорогого этому дому гостя.
Все без исключения находящиеся в комнате понимали, что поступок господина Ремо в очередной раз граничит с прямым оскорблением семьи Эттани, и ровным счетом ничего не могли поделать. Самому господину Эттани, вышедшему из библиотеки поприветствовать гостя, оставалось лишь с беспомощным недоумением взирать на жену, всем своим видом демонстрирующую растерянность и удивление. Какое унижение для главы дома!.. Нельзя было не угадать, что в гостиной только что произошло нечто из ряда вон выходящее, но и спрашивать о чем-либо в присутствии господина Альмасио, вне всякого сомнения, сыгравшего главную роль в возмутительных событиях, Гако не решился.
Вот в таком странном настроении члены семьи Эттани и были вынуждены сесть за обеденный стол, напряженно переглядываясь друг с другом. Я и вовсе чувствовала себя ужасно - неотрывный взгляд господина Ремо давил на меня, точно могильная плита, преждевременно возложенная на мои плечи. Жадное внимание к тени каждой мысли, отразившейся на моем лице, казалось мне осязаемым, точно липкая паутина.
Не успел господин Гако завести разговор о погоде, как Ремо Альмасио перебил его самым возмутительным образом и повторил, что непременно желает видеть меня среди гостей на свадьбе Тео и Флорэн, да еще и в платье, сшитом из того самого шелка. В его голосе звучали нотки, указывающие на то, что Ремо отбросил всякую осторожность и не намерен придерживаться далее каких-либо условностей. Если он не заявил отцу, что желает сию же минуту забрать меня в свой дом, то лишь потому, что не слишком уж торопился, справедливо полагая, что я никуда не денусь. Теперь уж мои страхи не казались преувеличением - все его взгляды, жесты и слова выражали полную уверенность в том, что я нахожусь в полной его власти.
В отчаянии я безо всякой охоты вертела в руках вилку, потеряв всякий аппетит. Даже дышалось мне тяжело, что уж говорить о еде!.. Стены словно медленно сдвигались, грозя безжалостно размозжить мои кости, воздух стал спертым, а от горечи во рту свело горло, так что не получалось выпить даже глоток воды. Я, забыв уж о том, что еще несколько часов назад беспокоилась о Флорэн, думала теперь лишь об одном - как бы спастись самой от господина Ремо. Снова и снова в голове моей звучал совет Вико, и, в конце концов, я почти уверилась в том, что он не лишен смысла. Да и других советов мне все равно никто не дал.
Вздохнув поглубже, я сделала вид, что слишком рьяно взялась за утиную ножку, лежащую на моей тарелке и якобы случайно воткнула зубец вилки себе под ноготь. От боли из моих глаз и впрямь брызнули слезы, но в мои планы не входило их скрывать - напротив, я громко взвизгнула и, взглянув на свой окровавленный палец, красочно изобразила приступ дурноты, начав сползать со стула. Господин Ремо и господин Эттани неловко бросились мне на помощь, за ними поспешила и госпожа Фоттина; я же все то время, пока меня обмахивали и подносили к носу ароматические соли, издавала испуганные жалобные звуки, хныкала и без устали признавалась, что совершенно не выношу вида крови, а от самой легкой боли сразу же теряю разум.
По лестнице я поднялась при помощи Арны, пошатываясь и охая. Уж не знаю, насколько мой спектакль убедил господина Ремо в том, что я слишком чувствительна и изнеженна для того, чтобы послужить ему стоящей забавой, но, по меньшей мере, это помогло мне избавиться от надобности терпеть его невежливое и неприятное внимание.
Весь оставшийся день я провела в постели, изображая слабость и страдание, в надежде, что свидетельства слуг о проявленных мной мнительности и малодушии будут пересказаны господину Ремо. Сундучок с шелком, оставленный Арной на столе, постоянно мозолил мне глаза - мучения мои не были уж столь притворными, от вида подарка господина Альмасио и впрямь становилось тошно. Лишь к вечеру, после того, как Арна, помогавшая мне вымыться перед сном, ушла, я набралась смелости и, встав с кровати, подняла крышку.