Страница 32 из 52
– Мат! Непростительное зазнайство с моей стороны.
– Переиграем? – предложил Леонид Алексеевич.
– Переиграем.
Вторую партию Сергей Петрович играл очень осторожно. Подолгу обдумывал ходы. Валуев его не торопил. Играли они часа полтора кряду, не проронив почти ни слова.
– Ничья,- зафиксировал майор.- Жаль. Значит, я остался в долгу. Вы, Леонид Алексеевич, оказывается, неплохо играете.
– Не всегда. Сегодня мне везло. Не унывайте, Сергей Петрович, отыграетесь в следующий раз.
Погасили лампу, легли спать. В хате было не особенно тепло. На одеяло накинули шинель и пальто. Прижались друг к другу спинами, по-солдатски, стараясь согреться. При малейшем движении похрустывала свежая солома. Сквозь замороженные одинарные окна едва пробивался тусклый свет декабрьской ночи.
– Леонид Алексеевич, вы спите?
– Нет. Думаю.
– О чем?
– О Нине Владимировне.
– Я тоже о ней думаю. У меня из головы не выходит: почему почти никто из сослуживцев толком не может рассказать о ее личной жизни, о ее мыслях, чаяниях.
– Я… может быть, знал ее чуточку лучше, чем другие сотрудники. Если у нее были радости, она ими делилась с ближними. Радости, даже чужие, всегда ободряют человека. Горе… она скрывала. Старалась справиться с ним в одиночку. А ее личная жизнь за последнее время… была лишена радости.
Валуев умолк. Должно быть, он сказал все, что хотел сказать. Но для майора этот разговор сулил многое. Сергей Петрович повернулся лицом к соседу по койке. Шинель сползла, для того, чтобы ее поднять, пришлось нагнуться. Струя холодного воздуха ворвалась под одеяло.
– Пожалела хозяйка дровишек,- посетовал майор.
– Нет. Просто она зимой не живет в этой комнате. Натопила ради нас. А разве холодное помещение с первой топки нагреешь?
– И то может быть,-согласился Наливайко.- Леонид Алексеевич, а почему ты думаешь, что личная жизнь Дубовой была неудачной?
– Теперь уже все равно… можно и сказать. Я Нину Владимировну любил. Она это знала и, кажется, капельку сочувствовала. По временам мне даже казалось, что я для нее тоже небезразличен, и если бы не Дробот… – Валуев приподнялся на локте, не замечая, что спине сразу стало холодно.- Может быть, и от ревности… Но этого человека я всегда недолюбливал. Есть в нем что-то нахальное и вместе с тем змеиное…
«Дробот! – подумал майор.- Как только заговорят о Дубовой, обязательно вспомнят и Дробота».
– Я мало его знаю, чтобы сказать о нем что-нибудь конкретное, – как бы сомневаясь, заметил Наливайко.
– И я видел его всего раза три. Но не в этом суть. Любовь его и Нины Владимировны,- казалось бы, дело минувших лет. У него семья. Нина Владимировна человек принципиальный, разрушать семью не стала бы. Но освободиться полностью от любви к этому человеку она не могла. Он знал это и… травил старую рану, хотя внешне было все благопристойно. Он называл Нину Владимировну сестрой, а она его – братом.
«Ревнует»,- решил Наливайко.
Как бы поняв его мысли, Валуев продолжал:
– Не подумайте, что я ревную. Будь Нина Владимировна жива, я бы ни за что не сказал вам этого.
Захрустела солома на бамбетле. Валуев лег и стал подворачивать под себя одеяло.
– Леонид Алексеевич, вы провожали Дубовую домой седьмого ноября? -спросил майор.- Как она себя вела в этот вечер?
– По-моему… она была потрясена каким-то горем. Даже больше. Ей казалось, что она чуть ли не напрасно прожила свои тридцать три года… Спрашивала, что чувствует человек, когда его ударит свой, близкий. Вспоминала страшный сон, когда поднимаешься в гору с другом и вдруг… падаешь в пропасть… Помню, я потом подумал, что Нину Владимировну обидел или оскорбил близкий ей человек. У меня пало подозрение на Дробота. Но чем он мог оскорбить Нину Владимировну, я до сих пор не могу даже предположить.
«Опять Дробот. Ну и крепко же его возненавидел Валуев, если все беды взваливает на него»,- с сочувствием думал Наливайко.
– Ну и что же дальше? – допытывался он у замолчавшего Леонида Алексеевича.
– А ничего. Она вошла в дом, и… все.
Разговор оборвался. По приглушенным вздохам, по едва уловимому шуршанию соломы, Наливайко понял, что Леонид Алексеевич не спит.
После возвращения в Рымники майор старался найти повод
продолжить разговор о Дубовой. Повод найти было нетрудно. Валуев теперь уже не был таким замкнутым, нелюдимым, каким он казался Сергею Петровичу первое время. После памятной ночевки на одном бамбетле Валуев подружился с майором и однажды предложил ему:
– Сергей Петрович, не хотите ли отыграться?
– Как не хотеть.
– Приходите после работы ко мне. Кстати, я вам покажу кое-какие выдержки из диссертации Нины Владимировны. Правда, это старый вариант.
Ровно в восемь вечера майор был у Валуева.
Квартира Леонида Алексеевича состояла из двух смежных комнат. Даже при беглом взгляде чувствовалось, что в них живет холостяк. Первая комната служила кухней, столовой, спальней. У стены, отгороженной ширмой от остальной комнаты,- газовая плитка на две конфорки. Возле нее квадратный стол. На нем посуда, накрытая газетой. Посреди комнаты-стол на гнутых ножках, три стула. Возле окна – шкаф для одежды, этажерка и несколько полок с книгами. Дальше диван, который заменял Валуеву кровать, и около него тумбочка с настольной лампой.
Вторая комната напоминала картинную галерею. Большое окно выходило во двор, который летом превращался в сад. Возле окна стоял сложенный мольберт.
Пока Валуев приготовлял ужин и раскупоривал бутылку вина, майор занялся осмотром картин. Ему понравилось одно большое полотно маслом. На нем было изображено начало ледохода на какой-то маленькой речонке.
– Неплохая работа,- заметил Наливайко, когда подошел Леонид Алексеевич.
– Талантливая,- подтвердил Валуев. – Картина неизвестного художника. Она досталась мне чисто случайно-нашел на чердаке этого дома. Сколько в этой картине жизненной силы! Вот этот мальчонка, что стоит без шапки, в огромных отцовских сапогах, – воплощение жизнеутверждающих идей, прихода весны.
– Да вы, Леонид Алексеевич, настоящий искусствовед.
– Люблю искусство,- ответил Валуев.- Меня в этой картине привлек серовский прием разрешения света и тени. Видите, где-то сзади картины утреннее солнце. Оно скрыто. Но свет от него подчеркивает контуры предметов и людей. Это как бы связывает содержание картины со зрителем. Но те же лучи света отражаются от тронувшегося льда и, попадая на лица и предметы с фронта, оживляют их.
– Хорошо вы рассказываете, Леонид Алексеевич. До вашего объяснения я не видел этого двойного освещения. А теперь… как будто прозрел. Я слыхал, что вы тоже рисуете.
– Так… для самого себя,- неожиданно смутился Валуев.
– Показали бы.
– Да у меня неинтересные вещи: натюрморты, кое-что из пейзажей, наброски портретов.
Но, как Леонид Алексеевич ни отказывался, он вынужден был удовлетворить любопытство майора. Он достал несколько полотен маслом и альбом с эскизами акварелью. Некоторые из них отличались искренностью, оригинальностью композиции, смелостью исполнения.
– И это вы считаете неинтересным? – в шутку повысил майор голос.- А теперь признайтесь, что у вас должен быть и портрет Дубовой.
Валуев некоторое время колебался, потом согласился.
– Есть. Но не окончен еще.
Валуев показал майору небольшое полотно. На нем была запечатлена женская головка в полуоборот. Первое, что увидел Сергей Петрович,- это глаза. Большие, грустные. Казалось, они кричали от внутренней боли.
– Что с нею? – невольно спросил Наливайко о Дубовой.
Леонид Алексеевич понял, что имеет в виду майор.
– Такие глаза у нее были в тот последний вечер. И еще раньше, пятого вечером, мы возвращались с ней из командировки… Лицо я рисую по фотографии, а глаза… по памяти.
На портрете Дубовая слегка наклонила голову вперед, как будто не желала смотреть на собеседника. Брови нахмуренные. Около правого виска темный, сочный локон.