Страница 30 из 52
Мария Васильевна была оскорблена всей этой дикой сценой. К матери подошла Танечка, которая все видела и слышала.
– Мама, тебя папа наказал? Да? Ты нашалила?
Стараясь уйти от пытливого детского допроса, Мария Васильевна покрыла поцелуями лицо дочери.
* * *
Дробот шагал по улице без всякой цели. Бродить ему надоело, и он придумывал, куда бы податься.
К Николаю? Начнутся расспросы, что да как.
В коктейль-холл? Без компании скучно. Да и надоело.
К Зиночке! Вот куда надо наведаться. Она его ждет.
С Зиночкой он не встречался уже неделю и, желая искупить свою вину, зашел в комиссионный магазин и приобрел для нее большую коробку с китайскими иероглифами на крышке. В коробке лежала небольшая прямоугольная сумочка, по бокам которой были искусно вышиты большие розы. Для суровой Пелагеи Зиновьевны Дробот купил большую пуховую шаль. Подарки были упакованы, перевязаны ленточкой. По дороге к дому Зиночки Дробот зашел в цветочный ларек, где ему набрали огромный букет живых цветов.
Дробот не понравился Пелагее Зиновьевне с первой же встречи. «Не спросись врывается в комнату к девушке. Где же стыд у него?» И потом мать не раз «крупно» беседовала с дочерью, как это умеют делать люди, повидавшие на своем веку немало горя. В пример Зиночке она ставила свою жизнь.
Разудалый музыкант и весельчак пекарь Платон только что стал мастером у богатого хозяина. Пора было жениться. Много было невест и с приданым и без приданого. Но Платон искал работящую, не избалованную, чтобы она умела и хозяйство в руках держать, и за детьми присматривать, а при случае и ему самому по пекарской части помочь (мечтал Платон накопить деньжонок и открыть свою булочную). Вот и пришел черноусый парень в сиротский приют выбирать себе невесту. А там «девок на выданьи» было человек пятнадцать. Выпивший для храбрости Платон ходил между ними и выбирал, глядя на образцы рукоделья и на внешность девиц. Польстился он на две тяжелых каштановых косы до пят, в руку толщиной каждая, и на аккуратно сшитое мужское белье.
Семья разрасталась. Пелагея Зиновьевна почти каждый год к зиме рожала сына или дочь. А каждого надо одеть, обуть. Тут уже не до своей булочной, лишь бы концы с концами свести. В беде и пришла на помощь хозяйственная смекалка воспитанницы сиротского приюта. Пелагея Зиновьевна умела во-время натянуть, наскрести, урезать в одном месте для того, чтобы залатать, заштопать, заклеить в другом.
– Нужда была, беда была, а в семье был лад. Жили бедно, да честно, на чужое не зарились. В кого ты такая пошла? – упрекала мать Зиночку.
Вернувшись от полковника Иванилова, Зиночка не могла не поделиться с матерью своим горем и своей радостью. «Виталия Андреевича было забрали, но уже освободили».
– За что же его забрали? – спрашивала мать, которая никак не могла простить дочери любви к женатому человеку. – Если уж взяли субчика в такое учреждение, то неспроста. Знать, натворил что-то.
Виталия Андреевича «освободили», как говорила Зиночка, но не пришел он к ней ни в первый, ни во второй день. Зиночка загрустила и тайком от матери начала поплакивать.
Пелагея Зиновьевна решила, что Дробот одумался и не будет больше беспокоить Зиночку. Мать была рада такому исходу. «И слава богу, что все кончилось. Девка, дуреха, поплачет и забудет».
Но вот Виталий Андреевич нежданно-негаданно появился в тихом доме, держа в руках букет живых цветов (знал, чем больше всего можно потешить девчонку среди зимы).
– Здравствуйте, Пелагея Зиновьевна. Извините, что давно у вас не был. Все некогда.
– Не велики господа, можно перед нами и не извиняться, – с раздражением ответила мать. Она поняла, что Виталий Андреевич и не собирался менять своего отношения к Зиночке. Поэтому она решила – будь что будет – высказаться до конца.- Вы, Виталий Андреевич, человек солидный, с положением, имеете семью. Так чего же вы хотите от Зиночки? Зачем вы ей морочите голову?
– Пелагея Зиновьевна, я перед вами виноват. Очень виноват. Знаю, что вы обо мне думаете: посмеется, мол, над глупой и бросит. Но вы ошибаетесь. Я Зиночку люблю… как родную сестру… – и даже сильнее.
В душе у матери все бурлило. Она уже была не рада, что затеяла этот разговор. «Не пустить бы его, прохвоста, в комнату, и делу конец. Ишь, испортил доверчивую девчонку, а теперь… «Люблю как родную сестру». Нет, Зинушка-то моя честнее его оказалась. Она сразу сказала «хочу сына», а этот…»
– Вы, Виталий Андреевич, не считайте всех дураками. Таких «родных братцев», как вы, я на своем веку повидала немало. Совести у вас и на грош нету, вот что я вам скажу.
Дробот почувствовал себя не совсем удобно.
– Вы, Пелагея Зиновьевна, должно быть, меня не поняли. Я же не скрываю своих отношений к Зиночке. Я сказал, что люблю ее сильнее, чем родную сестру. А жена… Вы правы. Я женат. Но знаете… Был молодым, горячим и глупым. Теперь вижу, что с женой у меня ничего общего нет… кроме детей. Их я люблю. Если бы не они, то давно развелся бы.
– Ну, вы об этом и думать забудьте. Моя Зиночка никогда разлучницей не будет. Мыслимое ли дело – семью ломать! У вас молодая жена… дети, а вы ходите «сестер» ищете!
Пелагея Зиновьевна уже не могла сдерживаться и, чтобы от греха подальше (а то еще ударишь такого подлеца!), вышла из комнаты.
Дробот сел и стал дожидаться прихода Зиночки. Она вошла в кухню, не подозревая, какой гость ждет ее в комнате. Виталий Андреевич, услыхав ее голос, вышел навстречу. Зиночка мгновение стояла оцепенев, не веря своим глазам. Потом бросилась к Виталию, обхватила руками его толстую шею и прижалась лицом к груди.
– Вернулся… Пришел… Я ведь ходила туда…
Пелагея Зиновьевна, вошедшая вслед за Зиночкой, изменилась в лице. «Пропала девка! Совсем пропала!» От досады к обиды матери хотелось плакать, причитать, как по покойнику. Но показать свое горе ненавистному человеку она не хотела. Она накинула на плечи свою старую шубу и ушла к соседям.
Теперь Дробот почувствовал себя свободнее. Он взял цветы и протянул их Зиночке, потом посадил ее на кушетку и достал из коробки подарок.
– Это тебе… из Киева привез.
– Ой, какая красивая сумочка…
– Я твоей матери купил пуховую шаль. Но меня тут так встретили, что я не осмелился отдать.
Радость словно сдунуло с лица Зиночки.
– Не пойму, почему мама тебя так невзлюбила. Всё попрекает меня твоей женой… детьми.
– Зиночка, я к тебе и пришел… поговорить. После Нины ты для меня самый дорогой и близкий человек. Я тебе обязан своим спасением, так же, как Нине был обязан спасением от смерти. У меня в жизни было две любви. Нина и ты. Из-за жены от меня ушла Нина. Неужели Мария и теперь будет стоять на моей дороге к счастью! Я не могу больше скрывать своей любви… И решился на развод.
– Ой, нет, нет, Виталий!…- воскликнула Зиночка.- Нет. Ты… не должен уходить от детей. И Мария Васильевна тебя любит.
– Не любит. Скажу больше, она будет рада разводу не меньше, чем я. К ней один капитан наведывается. Вместе ходят в кино. Мне об этом посторонние люди рассказывали.
– Нет, нет… Ты не должен разводиться… И вообще… Я не хочу разбивать твою семью. Вот только бы сына мне.
– Хорошо. Разведусь и заберу к себе Игоря. А когда-нибудь у нас и свои дети будут. Конечно, не сейчас… Потом.
У Зиночки екнуло сердце. Не сейчас! Почему же? Именно теперь, когда она так бесшабашно любила своего Виталия, когда доподлинно знала о своем материнстве.
Она с ногами забралась на кушетку и зябко поежилась.
– Ты что, замерзла?
– Н-нет. Так что-то трясет.
Дробот развернул пуховую шаль, купленную для Пелагеи Зиновьевны, накинул ее на плечи Зиночке и хотел обнять девушку.
– Не надо… Виталий… мучить себя и меня. Ты не должен разводиться с Марией Васильевной. И… моя мама никогда не согласится на наш брак.
– Так что же тебе дороже и нужнее: я или мать?
Зиночка с мольбой посмотрела на Виталия. Ей хотелось броситься к нему на шею, прижаться к широкой груди. Но она сидела и молчала. Кто-то постучался в дверь с улицы. Зиночка встрепенулась. И с глазами полными слез прошептала: