Страница 24 из 52
– Добрый день.
Степан Николаевич был украинцем, киевлянином. Родным языком он владел блестяще. Говорил певуче, мягко, с придыханием выговаривая «г» и растягивая гласные. Иван Иванович любил украинский язык и неплохо владел разговорной речью. Но в присутствии декана факультета чувствовал, что лучше говорить по-русски. Проще получится. Но то, что Лычаковский и Долотов разговаривали на разных языках, не мешало им находить общий язык взаимного уважения и доверия.
– Опять к нам в гости?
– Как видите.
В деканате Степан Николаевич спросил машинистку:
– Вы людей вызвали, о которых я говорил вчера?
– Утром передала списки старостам групп.
– Хорошо. Сейчас я бы попросил вас сходить в бибколлектор и переписать отобранную литературу.
Со звонком деканат опустел.
– Я вас слушаю, товарищ капитан.
– Меня теперь интересует бывший ваш студент Ян Крижач. Что он за человек, где сейчас? Как вел себя во время учебы? В общем, все, что вы можете сообщить.
– Ян Крижач?-декан так выразительно поморщился, что ошибки в определении его мнения быть не могло.
– А что такое?
– Сразу не скажешь. Но, если надо, я могу вам подробно охарактеризовать его и с политической и с моральной стороны.
Еще в прошлое посещение капитан узнал, что Лычаковский с первых дней работы в деканате ведет дневник, в котором день за днем отмечает все события на курсе. В этих заметках давалась оценка наклонностей и способностей почти каждого студента. Характеристика, какую давал этот суховатый по натуре человек, была точная и верная до последнего слова.
– Я знаю набор 1945 года особенно хорошо, так как с ним начинал свое деканство… Формально биография Крижача весьма обычная для уроженцев Пылковщины. К моменту поступления в институт он жил у родителей. Отец у него поляк, по фамилии Крижановский. Когда-то он имел свою лавчонку и кое-как сводил концы с концами. Но фактически Ян воспитывался у своего дяди, ярого националиста Павла Рудченко…
– Павло Рудченко! – перебил капитан декана. – Не он ли был представителем Рады в Париже в восемнадцатом году?
– Профессор Рудченко – автор «Обзора украинской литературы XIX-XX веков». Вы знаете эту книгу? Она оплевала всю украинскую литературу.
– Он же был во время оккупации Пылковшины редактором националистической газеты «Самостійна Україна». Ясно. Кстати, почему Крижач, а не Крижановский?
– Не знаю. Кажется, дядя настоял на перемене фамилии. В 1944 году Рудченко бежал в Германию, оставив в Пылкове всю свою семью. На вступительных экзаменах Крижач прошел только потому, что у нас в тот год был огромный недобор. Учился еле-еле. Больше держался за счет своей жены, которая делала за него и курсовые работы и дипломный проект.
– Значит, он был женат? – переспросил Иван Иванович. Эта деталь опрокидывала предположение об интимных отношениях Крижача и Дубовой, и его обрадовало это сообщение.
– Не совсем так. Я позволю себе грубое выражение. Когда Крижач перешагнул порог института, он был восемнадцатилетним сопляком, но воображал себя донжуаном. Одевался он всегда по последней моде. Я, получая около трех тысяч в месяц, и то не всегда мог позволить себе того, что было доступно Крижачу. С деньгами он обращался чересчур свободно. Ну и одна из местных девушек Анна Заяц, не разобравшись, что это за человек, решила связать с ним свою жизнь. На втором курсе она стала матерью. А Крижач никаких моральных обязанностей признавать не хотел. Твердил и Анне Заяц и всем о своем каком-то особом призвании. Кончилась вся эта история тем, что он расписался с ней, когда почувствовал, что после окончания института придется ехать в район. Тесть нашел ему местечко. А Заяц осталась при нем в качестве дипломированной жены.
– Где его жена сейчас? Где он?
– Для Анны Борисовны Заяц работы в городе после окончания института не нашлось, и сейчас она живет на иждивении родителей. Крижач работает юрисконсультом на картонажной фабрике.
– А не сможете вы мне сообщить их домашний адрес?
– Широкая, 37, квартира 4.
Улица Широкая была одной из центральных в городе, и запомнить ее особого труда не представляло.
По характеристике декана, Ян Крижач был человеком, которым ни в коем случае не могла заинтересоваться Нина Владимировна. И все же капитан спросил:
– Скажите, какое отношение мог иметь Крижач к Дубовой?
– Крижач к Дубовой? – удивился декан.- Никакого, насколько мне известно. Да и что у них могло быть общего? Крижач случайный человек в нашем обществе. А такими людьми, как Дубовая, может по праву гордиться не только институт, но всякое учреждение, где бы они ни работали.
– А в порядке общественной работы?
– Ах да. Дубовая была партприкрепленной в группе. Она первая и заметила ненормальность отношений между Крижачем и Заяц. Бывала у них на квартире; кажется, даже писала отцу Крижача в Польшу. В общем помогала наладить семейную жизнь. Заяц ее пригласила и на свадьбу, которая состоялась весной, перед выпуском.
– И Дубовая была там?
– Да, была. Вместе с товарищами по группе.
Капитан подождал, пока для него приготовят личные дела Крижача и Заяц, а потом отправился на картонажную фабрику.
Но на фабрике Долотову ничего узнать не удалось. Оказывается, Крижач уже год как уволен отсюда По штатному расписанию служащих картонажной фабрики юрисконсульт как оплачиваемая должность в смете на 1952 год была ликвидирована, и Крижач попал под сокращение штатов.
– А не знаете, куда он мог перейти работать? – спросил капитан у директора фабрики.
– Я, право, не интересовался.
Теперь оставалось одно-отправиться на квартиру к Заяц. Но там предполагался арест, поэтому надо было идти вдвоем.
Полковник Иванилов, выслушав сообщение капитана о Крижаче, оживился.
– А вы, Иван Иванович, уже начали было отчаиваться. Как видите, все проясняется. Если так пойдет дальше, то через несколько дней мы сможем доложить генералу о ликвидации диверсионно-шпионской банды, организовавшей убийство Дубовой.
Когда студенческое дело Крижача было просмотрено, капитан заключил:
– Придется Крижача арестовать, а на квартире произвести обыск.
– Да. Я пойду с вами. Возьмем еще одного работника.
К Заяц они отправились после восьми вечера, когда, по их предположению, вся семья должна быть в сборе.
Дом № 37 по улице Широкой был выстроен в стиле «люкс». На второй этаж вела изящная лесенка, облицованная карпатским камнем под мрамор.
Офицеры остановились около глухих дверей с небольшой дощечкой. На белой эмали выделялись черные латинские буквы «Adw. Seizell». Полковник усмехнулся. Крижановский после бегства дяди стал Крижачем, Заяц в период немецкой оккупации – Зайцелем. Ловко.
Капитан нажал кнопку. За дверью задребезжал звонок. Через мгновение женский голос спросил:
– Кто это?
– Скажите, могу я видеть Анну Борисовну Заяц? – спросил по-польски капитан.
Звякнула отброшенная цепочка, и капитана пропустили в квартиру.
Перед ним стояла женщина маленького роста и необычайной толщины. Определить ее возраст было трудно. Она предстала перед посетителями в пестром халате. Должно быть, испугавшись, что вместо одного вошло сразу трое, она бессознательным движением закрыла пухлой рукой шею и оторопело моргала глазами.
С фигуры этой женщины, должно быть, срисовывают те объемистые мешки, которые, топорща шевелюру из пшеничных колосьев и хитро подмаргивая, напоминают со страниц сатирических журналов, что руководители таких-то отраслей хозяйства плохо подготовились к приему нового урожая. Только теперь этот мешок не улыбался, а испуганно таращил глаза.
– Мы работники органов государственной безопасности. – Полковник предъявил документы.
– Папа, папа,- закричала женщина,- иди сюда…
В одной из многочисленных дверей по обе стороны широкого коридора появился пожилой мужчина.
– В чем дело? – обратился он к вошедшим.
Полковник протянул ему удостоверение личности и ордер на обыск.