Страница 8 из 58
Нем с Арвидом и здесь повезло: дверь комнаты Варвары Сергеевны находилась почти под лампочкой.
Первый раз за войну я открыл дверь собственным ключом. Поставил в крохотном тамбуре оба наших тощих рюкзака, скинул шинель и тяжело опустился на скамью возле входа. Нога ныла капризно и тоскливо, как избалованная грудняшка; почуяла уже койку, про-клятая!
Но я твердо решил не потакать капризам ноги. Хватит, завтра на работу, а она все еще уняться не хочет! К тому же койка не моя, а хозяйская. Наши же с Арвидом персональные места повыше, на полатях над тамбуром. Раньше там спала хозяйка с мужем, а на странной койке, длинной, но совсем узкой, не шире приличной доски — их сынишка. Но однажды по какому-то случаю это положили на сундук, придвинув вплотную стол, чтобы парень не свалился во сне с покатой крышки. С той поры он так и остался на полюбившемся сундуке, ни за что не соглашался вернуться на койку, и после отъезда мужа на фронт ее заняла сама Варвара Сергеевна.
В комнате прочно поселился какой-то знакомый запах, устоявшийся, ровный, не гость, а хозяин — я ощутил его еще в первый приход.
Принюхался, пытаясь разобраться. Какая-нибудь еда? Нет, Варвара Сергеевна не готовит дома. Она ест на заводе, а сынишка — в столовой для детей фронтовиков.
Кожа? Клей?
Не угадать! Вот только знаю, что запах очень знакомый. Давно знакомый, может быть, с детства.
Стало темно. Я зажег свет, прикрыл марлей, заменявшей занавеску, оконце — и тут вспомнил: а загнать пацаненка?
По сравнению с пустынными в вечерний час улицами жизнь во дворе проявлялась куда активнее. Пацаны разных калибров катались на санках, на самодельных коньках, бегали просто так. Их было много, очень много; не один наш корабль плыл по заснеженному морю заводской окраины — целая армада таких двухэтажных кораблей, и большинство пассажиров составляла ребятня. Вот только шуму маловато, все какие-то степенные, негромкие. А ведь во дворах моего детства всегда орали многоголосо и яростно…
Который тут мой подопечный?
В глубине двора кучка ребят возилась с вертлявой собачонкой серо-коричневой масти. Чудо! Оказывается, не перевелись еще на свете такие звери.
— Фронт! Ищи. ну, ищи!— уговаривали пацаны.
Собака извивалась у ног парнишки в пальто, перешитом из военной шинели, как у многих здесь, во дворе, и не отходила от него ни на шаг.
— Фронт! Фронт!… Пусть он ищет, Кимка!
— Искать!— приказал Кимка, собачий хозяин, и песик, не мешкая, ринулся прямо в мою сторону.
Я посторонился с опаской — кто знает, что там на собачьем уме, еще возьмет и бросится на чужого.
Собака, даже не взглянув, пробежала мимо, вынюхивая что-то на снегу.
И тотчас же я вспомнил. Запах! Запах собаки!
У нас в доме не переводились щенки. Сначала я, потом, когда стал старше,— Катька. Кошек мы оба не терпели за предполагаемое коварство, зато обожали собак за предполагаемый ум и преданность. И мама все время ворчала: «Фу, псиной насквозь пропахли!»
Запах собаки в комнате… С быстротой и последовательностью бывалого детектива я построил целую цепь логических умозаключений.
В итоге вышло — Кимка.
Я крикнул:
— Кимка! Ким!
Имя модное. Откликнулось сразу несколько. Пришлось уточнить:
— Который с собакой.
Он подбежал, следя одним глазом за вертевшимся тут же псом. Раскраснелся, давно не стриженный вихор задиристо торчит из-под шапки.
— Тебе повестка,— сказал я сурово.
— А, стричься!— сразу сообразил он.— Вы наш но вый квартирант, да? Который высокий или который нет?
— А вот попробуй, угадай!
— Как?— заинтересовался он.
— А так! Вот я же угадал, как тебя звать.
— Фокус большой! Вам мама сказала.
— Нет.
— Ну, пацаны.
— И не пацаны.
— Честное слово?… Тогда как?
— Метод дедукции,— сказал я.— Шерлока Холмса читал?
— А то нет!— он смотрел на меня недоверчиво: и поверить хочется, и оказаться в дураках в первую же минуту знакомства нежелательно.— А вот попробуйте угадайте еще,— нашел выход из трудного положения.— Ну… Как его зовут?
Кимка нагнулся и потрепал по шее своего длинномордого приятеля, который, насторожив одно ухо, со вниманием прислушивался к нашему разговору.
— Это трудно.
— Очень!— в глазах Кимки за плясали бесенята.
Я изобразил усиленную работу мысли, потом сказал:;
— У него необычное имя.
Кимка в напряженном ожидании выпучил глаза. Я подгладил собаку; ома дружелюбно завиляла хзостом.
— Фронт — вот как!
Выпрямился и посмотрел на Кимку, победно улыбаясь.
— Здорово!— поразился он.— Хоть не совсем верно, но все равно считается.
— Как так — не совсем?
— Его по-правильному Франтом звать — видите, какие интересные белые пятна, вот тут, на шее,— он поднял псу голову,— как бантик. Еще ножки в белых чулочках, на хвосте — самый кончик. Папа его так назвал — Франт. А когда он на фронт уехал, я переименовал.
— Дельно придумано!— похвалил я.— Какой может быть Франт, когда идет война? Фронт — совсем другое дело!… А как он реагирует на новшество?
— Ему-то не все ли равно. Франт! Видите, как смот рит… Фронт! Вот, тоже…
Пошли в дом, захватив с собой собаку. Как объяснил! мне новый приятель, на улице оставлять ее нельзя. Даже в комнате одну — и то небезопасно. Кимка со специального разрешения директора берет Фронта с собой в школу, и песик сидит взаперти в комнате уборщицы.
Мы сдружились на почве фронта и Фронта. Ким выдавил из меня несколько фронтовых историй, а сам. в свою очередь охотно поделился со мной опытом дрессировки. Оказывается, Фронт не какая-нибудь там безграмотная дворняга, а предназначается в служебные и проходит специальную учебу по определенной программе- в школе есть особый собачий кружок.
— Только собак породистых мало,— пожаловался
Кимка.— И непородистых тоже.
— А какой Фронт породы?
— Волчьей!— уверенно заявил Ким.— Их еще называют немецкими овчарками, но папа сказал, что волчья — тоже правильно.
— Так у них же, вроде, уши стоят.
— У Фронта иногда тоже стоят. Это от питания зависит. А какое у него питание!— Ким с жалостью про вел рукой по зубчатому хребту собаки, улегшейся у его ног.— Видите, одни косточки.
«Косточки»,— отметил я со все возрастающей симпатией к парнишке. Не кости — косточки,
— А что он умеет?
Все!— у Кима сразу засверкали глаза.— Хотите,
проверьте!
Фронт сначала подал мне лапу, другую. Потом он по команде Кима подпрыгнул. Потом подпрыгнул еще раз, но уже не просто, а перевернулся в воздухе, лязгнув зубам», словно на лету схватил муху.
Затем Ким сказал Фронту что-то негромкое на собачьем языке. Песик кинулся к двери, загородил ее и глухо зарычал, собрав в складки верхнюю губу и обнажив клыки. Это могло бы даже выглядеть грозно, будь он хоть чуточку попредставительней, бедняга.
— Теперь вы отсюда не выйдете,— объявил Ким торжествуя.— Попробуйте, если не верите.
Я не стал пробовать.
— А что он еще может?
— По следу может ходить… Смотрите, вот это Вовкины.— Ким вытащил из печки пару ребячьих вале нок.— Он вечером у нас сушит. У них печь топят с утра.
— Кто такой Вовка?
— Вовка Тиунов — здесь живет, в бараке, У него папа диспетчером в комбинатском гараже, тоже без ноги,— он посмотрел вниз, на мои сапоги.
— Разве я без ноги?
— Ну, хромаете.— Нога — не нога — какое значение имели для Кимки такие мелочи сейчас, когда он был весь поглощен предстоящими испытаниями.— Вот я даю ему понюхать, видите?— Он прижал валенок к морде собаки.— Ищи, Фронт, ищи!
Фронт рванул в коридор и стал, тихо визжа, царапаться в дверь напротив, Ким силком протащил его обратно в комнату.
— Видели?…— И тут же признался с печальным вздохом:— Один недостаток у него все же есть. Вот вынюхает того, чья вещь, и бросается сразу лизать, словно друга себе нашел.
— А это неправильно?
— Еще как неправильно! Собака нашла преступника и должна на него кинуться, чтобы он сопротивляться не мог. А Фронт… Вот представьте себе, фашистский диверсант- а он его лижет. Противно!