Страница 49 из 49
— Да, я издали слышала, но видеть мы ничего не видели… Лина не захотела выйти из дому.
Маньябос возмутился:
— Не захотела выйти из дому! А ведь это наш праздник, праздник простых людей, народа, это конец всякому суеверию и привилегиям… Сколько горело фонариков! Сколько фонариков! Ах, черт побери!..
— Друг мой!.. Друг мой!.. — успокаивала его бедная г-жа Маньябос, опасаясь за его последнее легкое.
И она умоляющим взглядом намекнула гостье, что лучше бы ей уйти.
Г-жа Эпсен возвращалась домой по улицам, еще увешанным флагами, эмблемами, пышными гирляндами, но все это намочил проливной дождь.
Вид ли умирающего так на нее подействовал или горе его славной жены, тяжелый, влажный воздух или печаль, которая всегда чувствуется на другой день после праздника, но только г-жу Эпсен охватила тоска, и она с трудом передвигала усталые ноги. Люксембургский сад, через который лежал ее путь, показался ей необъятным и мрачным: эстрады опустели, на почерневших мачтах, напоминавших виселицы, болтались поникшие трехцветные жирандоли с погасшими масляными плошками. Большие оранжевые бумажные фонарн валялись под обгорелыми деревьями на земле, где еще не улеглась пыль от вчерашней пляски. Г-жа Эпсен спешила; ей не терпелось уйти из унылого сада, вернуться домой, прижаться к своей дочери.
— Лина!.. Лина!..
Дверь в комнату Элины была заперта на ключ и отворилась не сразу; девушка стояла посреди комнаты, совсем одетая, в шляпке с широкой черной лентой, завязанной у подбородка, благодаря которой она казалась бледнее обычного. Возле нее, на стуле, стоял саквояж, лежали мелкие приготовленные для отъезда вещи.
— Элина!.. Что такое?..
— Господь призывает меня, мама… Я иду к нему.
На этот раз у матери не вырвалось ни единого крика, она не пролила ни единой слезы. Ей стала понятна гнусная комедия: чтобы опровергнуть обвинения, выдвинутые стариком Оссандоном, девушку на время отпустили домой, она должна была всюду побывать, всех навестить, доказав тем самым, что она вполне свободна, что никто ее не держит и не принуждает. А потом, когда создастся соответствующее впечатление, — в дорогу, даже если мать и поплатится за это жизнью!..
Это уже чересчур!
— Ну что ж, ступай… У меня больше нет дочери…
Она произнесла это глухим, сдавленным голосом. Обе женщины замерли; они ждали, когда подадут извозчика, молча, не глядя друг на друга…
Это длилось вечность, это длилось мгновение, это было неизмеримо, как последняя предсмертная минута.
— Прощай, мама!.. Я тебе напишу… — сказала Лина.
— Прощай… — ответила мать.
Они машинально склонились друг к другу, и поцелуй их был холодным и жестким, как могильная плита. Но от этого краткого прикосновения кровь заволновалась, подняла голос, и где-то в глубине существа Элины, в глубине того, что еще оставалось от ее прежней дочери, мать услышала сдержанное рыдание.
— Так оставайся же!..
И она распахнула объятия. Но Элина в ужасе, хриплым голосом ответила:
— Нет, нет, ради твоего спасения, ради моего… Разлука мучительна, но я тебя спасаю…
…Г-жа Эпсен, замерев на месте, слышит с лестницы удаляющиеся легкие шаги.
Дочь не выглянула из окошка кареты, мать не приподняла занавески, чтобы обменяться последним «прости». Карета тронулась и, завернув за угол, затерялась в грохоте Парижа, среди множества других экипажей.
Больше они не увиделись… Ни разу в жизни.