Страница 21 из 60
Скажу еще, что острая боль, не снимающаяся ни хлороформом, ни морфием, может сниматься при помощи электричества. Ты хочешь знать, из чего получают это жидкое электричество? Отвечу прямо: я не знаю. Маттей утверждал, что в его таблетках и специально приготовленной воде содержатся электрические заряды, полученные из разных растений, но он никому не передал своего секрета, позволявшего ему осуществить этот процесс. Кто знает, владел ли он им в действительности. Любопытно, что эта наука, придуманная графом-католиком, распространена пасторами-протестантами, чьи проповеди кишат самыми поразительными глупостями. Вообще же, при зрелом размышлении приходишь к выводу, что все эти теории — ничто. На самом деле терапия всегда несколько авантюрна. Конечно, при некотором опыте и большой доле везения удается не слишком уж опустошать города… Ну вот, а что ты поделываешь?
— Я? Ничего особенного. Меня больше интересует, чем ты был занят все это время, ты не показывался целую неделю!
— Да, я все больше в бегах, больных все прибавляется. Кстати, я заходил к Шантелуву, у него был приступ подагры, и он жалуется, что ты совсем пропал, а его жена, оказывается, твоя поклонница, прожужжала мне уши о твоих книгах и в особенности о последнем романе. Речь шла и о тебе. Обычно-то она довольно сдержанна, и мне показалось, что она неравнодушна к тебе. Что с тобой? — прервал свой отчет де Герми, удивленно глядя на сильно покрасневшего Дюрталя.
— Ничего. Ну, мне надо бежать: дела. До свидания.
— Что-нибудь не в порядке?
— Да нет, уверяю тебя, все хорошо.
— Ну смотри.
Де Герми не стал настаивать. Провожая Дюрталя до дверей, он затащил его по пути на кухню и продемонстрировал великолепную баранью ляжку, подвешенную рядом с окном.
— Здесь ей самое место. Завтра мы съедим ее вместе с астрологом Гевэнгеем у Карексов. Но так как я один знаю рецепт бараньей ляжки по-английски, то приготовлю ее сам. Поэтому я не смогу завтра зайти за тобой. Ты найдешь меня у плиты на башне.
Оказавшись на улице, Дюрталь облегченно вздохнул. «А, незнакомка — жена Шантелува! Не может быть! Она никогда не обращала внимания на меня, держалась холодно, чаще всего молчала. Но ее беседа с де Герми… Но ведь она могла пригласить меня к себе, если хотела меня видеть, мы хорошо знакомы. Зачем эта переписка, псевдоним?
Да, — припомнил он вдруг, — мадам Шантелув зовут Гиацинта, и это имя ей очень идет. Как же я забыл инициалы незнакомки: Г. Мобель! И она живет на улице де Банё, совсем недалеко от почты… Она блондинка, у нее есть горничная, она рьяная католичка… Все сходится, это она!»
Самые противоречивые чувства охватили его.
Он был разочарован, так как его незнакомка нравилась ему больше, чем мадам Шантелув. Ей далеко до идеала, который он создал, жгучего и неясного, в ее лице не было той живости и грусти. Нет, не такой рисовалась ему незнакомка, пристань его надежд и мечты.
Но то, что он узнал имя незнакомки, сам этот факт сделал ее менее желанной, придал ей банальности. Возможность увидеть ее в любой момент развеяла чары.
И вместе с тем он обрадовался. Он мог столкнуться со старой и уродливой женщиной, а Гиацинта — про себя он уже звал ее просто по имени — была завидной красоты. Ей от силы можно было дать тридцать три, ее трудно было назвать очаровательной, но в ней была своя изюминка. Это была хрупкая блондинка, тонкокостная, с узкими бедрами. Ее лицо немного портил нос, пожалуй, слишком длинный, но губы рдели, скрывая безупречные зубы, и цвет кожи был совершенно особый, розовато-молочный, с голубизной, чуть мутноватый, как рисовый отвар.
Ее неоспоримым украшением были глаза, печально-загадочные, подернутые дымкой, в ее неуверенном взгляде, свойственном близоруким людям, проскальзывала едва сдерживаемая скука. Иногда ее зрачки мутнели, приобретали сероватый оттенок водной глади, и искрились серебристыми отсветами. В них были печаль и безразличие, томность и высокомерие. Дюрталь вспоминал, как он часто забывал обо всем, заглядывая в их бездонную глубину.
Но порывистые, страстные письма никак не отвечали спокойному, уравновешенному характеру этой женщины. Он воскрешал в своей памяти вечера, проведенные в ее доме. Она была внимательна к гостям, встречала их с приветливой улыбкой, редко вмешивалась в разговоры.
«Получается какое-то странное раздвоение. С одной стороны, светская дама, хозяйка салона, осторожная и сдержанная, с другой стороны — незнакомка, романтичная, охваченная безумной страстью, с бунтующей плотью, погруженная в свои переживания. Нет, не может быть. Я, должно быть, на ложном пути. Мадам Шантелув говорила с де Герми о моих книгах. Но делать из этого вывод, что она влюблена в меня и что именно она посылала мне письма, было бы слишком смело. Нет, это не она, но тогда кто та незнакомка?»
Он путался в рассуждениях и не мог продвинуться ни на шаг. Он еще раз представил себе ту женщину, ее мальчишескую фигуру, гибкую, складную, ее сосредоточенный, загадочный взгляд, исполненный напускной или же искренней холодности.
Ему было кое-что известно о ней, впрочем, очень немногое. Шантелув был ее вторым мужем. Ее первый муж был фабрикантом, изготавливал ризы. По непонятным причинам он покончил жизнь самоубийством. Детей у нее не было. Зато о Шантелуве ходило множество сплетен.
Он написал историю Польши и северных государств, биографию Бонифация VIII, в которой воссоздал эпоху XIII–XIV веков, жизнеописание Жанны де Валуа Блаженной, основательницы Аннонсиады, а также достопочтенной матери Анны де Ксентонг, наставницы из круга Святой Урсулы, а также ряд других книг, опубликованных издательствами Лекофр, Пальмэ, Пуссильг, — все они относились к тому типу изданий, которые невозможно себе представить без переплета из шагреневой кожи и черного сафьяна. Он стремился стать членом Академии надписей и изящной словесности и надеялся на поддержку со стороны герцогов. Раз в неделю он устраивал прием для влиятельных лиц, мелкой аристократии и священников. Он тяготился этими вечерами, так как вопреки своему робкому, смиренному виду обожал веселье и смех.
С другой стороны, ему хотелось числиться среди самых престижных писателей Парижа, поэтому он заманивал к себе на вечера литературную богему, желая заручиться поддержкой и с этой стороны, которая могла бы сыграть свою роль, когда его кандидатура будет выдвинута. Для того чтобы переманить врагов на свою сторону, он и придумал эти посиделки, вполне в барочном стиле, приглашая на них самую разношерстную публику. К тому же это его забавляло.
Возможно, были и другие причины, о которых обычно умалчивалось. О нем говорили как о человеке весьма бесцеремонном, умеющем вымогать деньги, как о мошеннике. Дюрталь заметил, что на каждом обеде, устроенном Шантелувом, присутствует какой-нибудь незнакомец, ходили слухи, что хозяин дома приглашает иностранцев под предлогом ублажить их обществом оживших восковых фигур из пантеона французской литературы и берет у них довольно крупные суммы денег.
«У него нет никакой ренты, но живет он на широкую ногу. А ведь католические издательства и газеты платят еще меньше, чем светские. Несмотря на то, что он хорошо известен в церковных кругах, вряд ли его гонораров достаточно, чтобы содержать дом на таком уровне.
Что-то здесь не чисто. Положим, эта женщина чувствует себя несчастной в этой атмосфере, не любит своего проходимца мужа, но какова ее роль во всем этом? В курсе ли она денежных махинаций Шантелува? Как бы то ни было, я не понимаю, что могло толкнуть ее ко мне. Если она в сговоре с мужем, то здравый смысл подсказывает, что она должна была бы искать богатого или влиятельного любовника, а ей хорошо известно, что я не отвечаю этим требованиям. Шантелув не может не понимать, что я не в состоянии оплачивать ее туалеты и содействовать успеху его предприятий. Рента приносит мне доход в три тысячи фунтов, и я едва свожу концы с концами, живя один.
Значит, дело не в этом. В любом случае, этой женщине нельзя доверять, — заключил он. Все эти размышления весьма охладили его пыл. — Все это глупости! Моя незнакомка вовсе не жена Шантелува, по крайней мере, хотелось бы, чтобы на этот раз я оказался прав!»