Страница 9 из 83
Охваченный раздумьем, Сергей не услышал, как скрипнула дверь в сенях и в избу неторопливо вошел Николай Платонович Бочаров в своем неизменном перешитом из шинели пиджаке с заячьим воротником и потертой военной шапке-ушанке.
— Что, опять плохо? — тревожно спросил он, протягивая Сергею худую жилистую руку. — О, да ты весь как в огне. Лежать надо, Сережа, отлеживаться и лечиться.
— Да что ты, Николай Платонович, — бодрясь, приподнялся Сергей, — я совсем здоров! Так, малость придавило…
— Придавило! Да ты зеркало возьми, погляди-ка, на кого похож.
Старик сам посмотрел в тусклое, надтреснутое зеркало, висевшее в простенке, и ладонью старательно пригладил остатки волос на облысевшей голове.
— Говорят, лицом на отца смахиваю, а глазами точная копия матери, — шутливо ответил Сергей.
— Копия, копия… Всыпать тебе надо, хоть ты и в начальниках ходишь, тогда, может, за ум возьмешься!
— Дядя Николай, ты что такой воинственный? С Гвоздовым, что ли, схлестнулся, а на мне отыгрываешься?
— Что мне твой Гвоздов! Я папашеньку его в молодости не раз колачивал. А он ни дать ни взять, как ты говоришь, копия папашеньки и физиономией и душонкой торгашеской.
— Так что, это правда, что Гвоздов с тульскими спекулянтами связался?
— Я не хожу по пятам за Гвоздовым и под окном у него не караулю, — сердито буркнул старик и, тряхнув когда-то рыжей, а сейчас совсем белой бородой, озлобленно прокричал: — И вообще тыщу раз тебя просил: отстань ты от меня с этим Гвоздовым! Ты начальник и сам распутывайся. А меня не тревожь, не тревожь! Вот так. Уразумел? Да ты не гляди, не гляди на меня. Я и так тебя насквозь вижу. Думаешь, я про Гвоздова из-за обиды, что меня из председателей долой, а его на мое место?
— Да что ты, дядя Николай…
— Глупыш неразумный, если такое подумал. Ну какой из меня председатель, сам поразмысли! Грамотешки никакой, и годков шестой десяток. У меня уж старшему сыну под сорок.
— Как Андрей-то, пишет? Как он там?
— Известно как, воюет на фронте. А в письмах-то много ли расскажешь… Приветы да поклоны, жив да здоров — вот и все, — нехотя ответил Бочаров, обычно не упускавший ни малейшей возможности вдоволь поговорить о своем сыне-полковнике.
— Хорошие у вас сыновья, и Андрей Николаевич и Ленька.
— Ну, насчет Леньки-то — утро еще не наступило. Сумрак пока смутный. Дубить да дубить надо, и дубинкой хорошей. Сладу нет. Так и крутится вокруг Гвоздова. Того и гляди пойдет вместе с ним поллитровки по дворам сшибать.
Услышав о поллитровках, Слепнев нахмурился. Он часто замечал, что Гвоздов ходит под хмельком. Подмерзший ранней осенью картофель и на колхозных полях и на приусадебных участках во многих домах шел на самогон. Слепнев несколько раз на собраниях уговаривал и предупреждал самогонщиков, но каждую ночь где-нибудь на деревне пробивался сладковатый запах самогонной гари. Слепнев с участковым милиционером обошел все дома, еще раз предупредил каждого, отобрал и разломал семь самогонных аппаратов, но и это не помогло, а, наоборот, обернулось против самого Слепнева. Ярые самогонщики обозлились на него, поналадили новые аппараты и варили сивуху тайком, скрываясь в сараях, подвалах и даже в лесу. Сам Гвоздов самогон не варил, но знал каждого самогонщика и, как говорили в деревне, нюхом чуял, где закипала пахучая жидкость. Как-то само собой установилось некое подобие дани самогонщиков Гвоздову. Самый крепкий первач шел ему как откупное за молчание и попустительство. Но опять все это делалось тайно, и, сколько ни пытался Слепнев уличить Гвоздова в этом взяточничестве, никто из самогонщиков не выдавал его.
Укоренился своеобразный неписаный закон, что любой колхозник, прежде чем просить у председателя колхоза лошадь для поездки по делам или гнившую на полях солому, должен был угостить Гвоздова. Об этом знала вся деревня, но, как только Слепнев пытался установить факт взяточничества, колхозники отмалчивались или равнодушно говорили:
— Да брось, Сергей Сергеевич, какие там взятки! Верно, заходил Гвоздов, выпивал, но пришел он, когда мы сидели за столом. Ну и поднесли ему, это у нас испокон веков заведено: пришел человек — угостить надо…
— Так почему же, почему ты молчишь?! — не выдержав, вскипел Сергей, в упор глядя на старика Бочарова. — Все говорят: «Гвоздов поллитровки сшибает, Гвоздов пьянствует», — а как дойдет до дела, все в кусты?
— А чего бы ты хотел от меня? — с хитринкой ухмыльнулся Бочаров.
— Факты, факты давай! Где, когда, у кого, что?
— Ишь ты, факты! А потом сам же подумаешь: «По злобе Бочаров подкапывается под Гвоздова».
— Политически это называется беспринципностью. Нельзя терпеть взяточников. Нужно одернуть, а не поймет — гнать в три шеи.
— И опять нового председателя выбирать?
— Безусловно!
— Нет, не безусловно! — выкрикнул Бочаров, и обычно добродушное, изборожденное морщинами лицо его стало жестким и злым. — Совсем не безусловно. Новый председатель — новые порядки. Накуролесит черт те чего, а колхоз и колхозники отдувайся. Помнишь, прошлым летом начудил Гвоздов с хлебозаготовками и половину урожая в поле оставили? А это же хлеб, хлебушек, — всей грудью горестно вздохнул старик. — Без хлебушка-то и солдат не навоюет и рабочий не наработает. А воевать-то надо, надо их, проклятых, хотя с земли нашей вытурить.
Слушая Бочарова, Сергей смотрел на его так поразительно постаревшее лицо, на исхудалые руки, на сутулые, когда-то широкие, могучие плечи и думал:
«Сильна в тебе закваска народная, Платоныч. Как ни терла тебя жизнь, как ни ломала, а душой ты, хоть и годков тебе под шестьдесят, остался чист. На таких, именно на таких, как ты, Платоныч, и держится земля наша».
— Да по мне хоть черт, хоть дьявол председателем будь, — разгорячась, продолжал Бочаров, — лишь бы в делах хоть малость разбирался и за хлебушек, за хлеб воевал, как на фронте. — Услышав шаги за окном, он остановился. — Никак твоя молодка!..
— Галя? — встрепенулся Сергей и, поспешно встав с постели, натянул сапоги, одернул рубашку, поправил одеяло на кровати.
— Что, приструнила тебя жена молодая, — усмехнулся Бочаров, — или виду показать не хочешь, что нездоровится тебе?
— Зачем расстраивать? Она и так всю душу мне отдает.
— Правильно, Сережа. Если она друг настоящий, лучше в себе, внутри все перетерпеть. Мы все же мужчины, мы сильнее. А жену беречь надо.
— Ты дома? — с маху открыв дверь, воскликнула Галя. — Я и не знала, давно пришла бы… Это все ты, ты никак не уймешься с этими утями и гусями, — с укором повернулась она к степенно вошедшей вслед за ней Наташе Кругловой.
— Кто же мог подумать, что средь бела дня сам товарищ Слепнев дома! — отшутилась Наташа, веселыми карими глазами лукаво посматривая на Сергея. — Он же днюет и ночует в колхозах и в сельсовете. Домой его и с борзыми не загонишь.
— Есть хочешь? Сейчас обедать будем, — словно не замечая ни Наташи, ни старика Бочарова, влюбленно хлопотала Галя около Сергея.
Полгода замужества удивительно изменили ее. Худенькое веснушчатое лицо округлилось, хрупкие плечи раздались, в серых застенчивых глазах светилась нескрываемая радость.
— Да не балуй, не балуй ты его! Им, мужикам, строгость нужна, — ласково и одобрительно глядя на Галю, с нарочитой грубоватостью сказала Наташа. Вдруг веселое, румяное лицо ее помрачнело, голос сорвался, и вся ее плотная, стройная фигура в ладной стеганой куртке сникла.
«Эх, Наташка, Наташка, — с горечью глядя на нее, подумал Бочаров, — сгубили твою жизнь родители, не за понюх табаку исковеркали. Пашка Круглов! Да разве такой тебе муж-то нужен был?»
— Сергей Сергеевич, — оправясь от волнения, вновь гордо распрямилась Наташа, — что же нам с птицей делать?
— А что, случилось что-нибудь?
— Пока нет. Но еще недельки две, и передохнут все.
— В чем же дело? И озадков и чистого зерна для них оставили.
— Было зерно, да сплыло, — презрительно отмахнулась Наташа. — Забыл, что еще под Новый год сверх плана сдавали?