Страница 68 из 71
Вот и бедняжка Вирджиния чувствовала себя изнуренной. Она стала худой как палка. Ее нервы ни к черту не годились. И она ни на минуту не забывала о проклятой работе. Матери было тяжело смотреть на дочь, ей очень хотелось спросить: «Вирджиния, что с тобой? Сегодня у тебя было много неприятностей?» Однако она научилась придерживать язык и не задавала вопросов, боясь, как бы они не стали последней каплей для истерзанных нервов Вирджинии и не привели к ссоре, которая, несмотря на всю предусмотрительность и терпение миссис Бодуин, наверняка закончится обидными упреками. Помятуя о горьком опыте, миссис Бодуин научилась оставлять дочь в покое, подобно тому, как осторожные люди не трогают лишний раз тюбик с медным купоросом. Но, естественно, не думать о Вирджинии она не могла. Это было невозможно. И бедняжка Вирджиния, оказавшись под прессом ответственности на работе и под прессом настойчивых материнских забот дома, была на грани полного истощения.
Миссис Бодуин никогда не нравилось то, что Вирджиния работала. А теперь она просто возненавидела ее работу. Она возненавидела государственную службу лютой ненавистью, потому что та была недостойна Вирджинии и превращала ее в тощую, измученную, жуткую старую деву. Что может быть более английским и более унизительным для ирландки из хорошей семьи?
После дня, наполненного домашними хлопотами, искусной штопкой парчи на стульях, доведения до идеального блеска венецианских зеркал, подбора букетов, покупок, домашней бухгалтерии (причем все это она делала с полной отдачей сил), после приема гостей, на которых она тратила много энергии, миссис Бодуин, выпив чаю, поднималась из гостиной наверх. Поднималась, чтобы написать письма, полежать в ванне, тщательнейшим образом одеться — ей нравилось ублажать себя, — и спускалась к обеду свежей, словно маргаритка, но куда более энергичной, чем этот хрупкий цветок. Она была готова к вечерним развлечениям.
Миссис Бодуин с болезненной тревогой ощущала присутствие в доме Вирджинии, но не пыталась увидеться с нею до обеда. Вирджиния проскальзывала в свою комнату, оставаясь невидимой, и никогда не являлась в гостиную к чаю. Заслышав, как Вирджиния вставляет ключ в замок, миссис Бодуин тут же исчезала в одной из комнат, чтобы не попасться на глаза дочери, потому что нервы бедняжки Вирджинии после изнурительного рабочего дня могли не выдержать даже присутствия матери. Достаточно и того, что дочь из-за двери слышала гудение голосов визитеров в гостиной.
Миссис Бодуин не находила покоя. Как Вирджиния? Как она сегодня? Какой у нее выдался день? Эти мысли плыли в направлении спальни, где Вирджиния лежала, распластавшись, на кровати. Однако мать сдерживала свое любопытство до обеда. И вот в столовую входила Вирджиния: с черными кругами под глазами, худая, вся на нервах, молодая женщина с клеймом «служащей». То есть плохо одетая, невесело шутящая, с дурным пищеварением, ничем не интересующаяся, измученная работой. Оскорбленная видом своей дочери, миссис Бодуин тем не менее героически болтала обо всякой чепухе, во всем своем великолепии сидя во главе тщательно сервированного, чтобы порадовать Вирджинию, стола. А Вирджинии было все равно что есть.
Миссис Бодуин готовилась к вечеру, вкладывая в это всю душу. Вирджиния же предпочитала лежать на кушетке, включив громкоговоритель. Или слушала какую-нибудь пластинку со смешной историей, крутившуюся на граммофоне, потом слушала ее опять, с удовольствием, и опять, и так шесть раз — шесть раз подряд с удовольствием слушала почти не смешную пластинку, которую миссис Бодуин уже знала наизусть.
— Послушай, Вирджиния, я могу пересказать тебе эту пластинку, если хочешь, и тебе не надо будет даже вставать, чтобы заново ставить ее.
Помолчав, словно она не слышала слов матери, Вирджиния отвечала:
— Ты сможешь, мама.
В этом коротком ответе было столько презрения ко всему, чем Рейчел Бодуин удивляла или могла бы удивить, столько презрения к ее энергичности, к ее жизненной силе, к ее уму, телу, самому ее существованию, что она сжималась в ужасе. Казалось, устами дочери с ядовитой злобой говорит призрак Роберта Бодуина. А Вирджиния ставила пластинку в седьмой раз.
На второй год, который был чудовищным, миссис Бодуин признала, что проиграла. Она стала конченым человеком, которому больше незачем жить. Молот ее жуткого женского остроумия, который опускался на головы многих людей, в сущности, всех людей, которые приближались к ней, теперь повернулся в другую сторону и ударил ее самоё. Ведь ее дочь была ее вторым «я», ее alter ego. Тайна, смысл, сила миссис Бодуин всегда заключались в этом молоте, в молоте ее нескончаемого остроумия, который всех бил наотмашь. В этом была ее страсть, сладострастие — бить всё и вся остроумием. Это воодушевляло — это было для нее своеобразной миссией. И она рассчитывала передать молот Вирджинии, своей умной, неосновательной, но все еще деятельной дочери. Вирджиния была продолжением Рейчел. Вирджиния была alter ego Рейчел, ее вторым «я».
Увы, это не совсем так. У Вирджинии был еще и отец. И он, тот, кого миссис Бодуин совершенно игнорировала, постепенно проник к ней в дом — как своего рода отдача при ударе молота. Вирджиния была дочерью своего отца. Что могло быть неуместнее, ужаснее, противоестественнее в естественном порядке вещей? Ведь Роберта Бодуина заслуженно сокрушил молот Рейчел. Что могло быть ужаснее, чем его воскрешение в дочери миссис Бодуин, в ее alter ego, в ее Вирджинии, которая понемногу начинала постукивать молоточком злорадства, так сказать, камень из пращи Давида против боевого топора Голиафа?
Однако камешек-то был убийственным. Миссис Бодуин чувствовала, как он пробивает ей лоб, виски, и понимала, что все пропало. Молот выпал из ее обессилевшей руки.
Теперь мать и дочь обычно проводили время вдвоем. Вирджиния слишком уставала, чтобы по вечерам принимать гостей, поэтому включала громкоговоритель или граммофон, и они молча тянули время. Обеим опротивела их квартира. Вирджинии казалось, что мать со своими издевательствами переступила последнюю черту. Ее бесило все: обюссонский ковер, проклятые венецианские зеркала, крупные, чересчур уж совершенные цветы. То же самое она испытывала по отношению к изысканным блюдам и тосковала по ресторанчику в Сохо и двум своим убогим, неухоженным комнаткам в отеле. Она возненавидела новую квартиру, возненавидела всю свою новую жизнь. Однако сил на то, чтобы что-то переменить, ей не хватало. После того, как Вирджиния приползала с работы, она лежала абсолютно выдохшаяся.
В конечном счете, миссис Бодуин не выдержала. Постоянная усталость дочери, именно этот камешек разбил ее височную кость: «Я не хочу присутствовать на похоронах дочери и принимать соболезнования ее коллег. Я должна предотвратить это издевательство. Да! Если Вирджинии нравится быть начальницей на службе, то она и дома должна быть сама себе хозяйка. Пора оставить ее одну».
Миссис Бодуин уговаривала Вирджинию бросить работу и жить на ее деньги. Напрасно. Вирджиния крепко держалась за свою контору.
Отлично! Пусть так! Идея с квартирой потерпела фиаско. Миссис Бодуин, мечтала, страстно желала разгромить их гнездышко, не оставить от него камня на камне. Это был бы последний, завершающий удар молота!
— Вирджиния, как ты думаешь, нам не пора избавиться от квартиры и зажить по-прежнему? Как ты думаешь?
— Но ты вложила в квартиру столько денег! И договор у нас на десять лет! — воскликнула Вирджиния, страшившаяся перемен.
— Ничего! Мы получили удовольствие, когда обставляли ее. И потом она тоже радовала нас не меньше. А теперь нам нужно избавиться от нее — и побыстрее — ты согласна?
Миссис Бодуин взмахнула руками, словно хотела немедленно снять картины со стен, свернуть обюссонский ковер, вынуть из инкрустированных слоновой костью шкафов посуду.
— Давай подождем до воскресенья, — предложила Вирджиния.
— До воскресенья! Целых четыре дня! Так долго! Но ведь на самом деле уже все решено!