Страница 46 из 69
Первыми откликнулись на выстрелы наши минометы. Откликнулись дружно. Они густо устилали дорогу разрывами мин, земля на мгновение вздымалась и тут же сырыми комьями шлепалась в грязь. Немцы, шедшие за танками, рассыпались по полю, ныряя в борозды. Танк рванулся вперед, к тому месту, откуда минометы вели огонь. Развернувшись, он подставил под удар свой бок, и тут же артиллеристы старшего лейтенанта Скниги всадили в него несколько снарядов. Танк загорелся. Заволакиваясь черным дымом, он еще прошел вперед несколько метров, беспомощный и обреченный, затем стал. Танкисты вывалились через нижний люк на землю и поползли от горящей машины. Выбиваясь из сил, истекая кровью, они ползли обратно, откуда пришли, — на запад, на свою землю, хотя и сознавали, может быть, что слишком далеко ушли от своей земли и возврата уже нет: на пути разрывы мин, огонь…
Танк содрогался и подпрыгивал: в нем рвались снаряды.
Второй танк, а за ним и третий, зарываясь гусеницами в рыхлую пашню, уползли к лесу. Немцев, рассыпавшихся по полю, накрывали минами, и солдаты, паля из автоматов, короткими перебежками, то вскакивая, то снова падая в грязь, отступали. Стрельба оборвалась. И на лес, на поле, на окопы легла тяжелая тишина.
— Сейчас начнет кидать гостинцы, — сказал Чертыханов и, отойдя от «амбразуры», сел на солому рядом со связными, сдержанно вздохнул. — Озверел небось. Как это так — дали по зубам… Непорядок!
Связной третьей роты спросил со скрытым беспокойством:
— Артиллерийский налет будет?
— Минами засыплет, — объяснил Прокофий. — Немец мины обожает. Наверно, мин у него больше, чем снарядов. — Чертыханов потянулся за котелком, поставил его между ног рядом с гранатами. — Поесть надо немного, а то прихлопнут, и поесть не успеешь…
Позвонил лейтенант Рогов и доложил, что минометчики истратили половину боекомплекта. Я сказал, чтобы мины экономили, потому что настоящий бой еще впереди. Приказал зарываться поглубже: скоро грянет огневой налет…
Налет начался часа через полтора.
Огонь опрокинулся внезапно, главным образом по обороне, примыкающей к дороге. Неистовый треск заглушил все звуки, все голоса. Черные ветвистые разрывы вскидывались то тут, то там, точно кто-то невидимый метался вдоль окопов, хватал в пригоршни землю и, забавляясь, подкидывал ее. Сразу воздух наполнился пронзительно кислым, вяжущим рот запахом сгоревшей взрывчатки, прокаленных и пропитанных дымом комьев земли.
Одна мина угодила в наш сарай, сорвала с петель ворота, отхватила угол, отчего сарайчик сразу скособочился. Чертыханов перевязывал телефонисту руку. В здоровой руке тот по-прежнему держал трубку и повторял побледневшими губами: «Я тюльпан, я тюльпан…» Телефон молчал.
— Разрыв где-нибудь рядом… — сказал телефонист. С трудом встал и направился к пробоине.
Навстречу ему в пролом ступил боец, коренастый и неуклюжий, с хитрым лицом. За ним — лейтенант Прозоровский, потерянный и жалкий, в шинели без ремня.
— Разрешите, товарищ капитан? — обратился ко мне боец. — Велели довести до вас. — Он кивнул на лейтенанта. — Для опознания.
— Кто велел?
— Капитан Стратонов. Веди, говорит, покажи, признают или нет.
— Где вы его нашли?
— Возле Серпухова где-то.
Мины еще рвались. Одна упала вблизи, и все находившиеся в сарае люди попадали на солому лицом вниз. Упал и Прозоровский, закрыл голову руками, лежал долго, по спине пробегала дрожь, будто он плакал. Оторвал от соломы голову, и я встретился с ним глазами — в них, кажется, навсегда застыли страх, раскаяние и мальчишечья мольба о защите.
— Если признаю, что тогда?
— Оставь, говорит, у них, — ответил боец.
— Ладно, оставляй. Это наш человек.
Боец обрадовался:
— Вот и хорошо. — Он улыбнулся и примирительно взглянул на Прозоровского. — Вот и конец нашим скитаниям… — Боец поспешно вынул из кармана документы лейтенанта. — Это все его… Я могу идти?
— Да.
— Позвольте спросить: а как ваша фамилия?
— Капитан Ракитин, командир отдельного стрелкового батальона.
— До свиданья, товарищ капитан. — Насторожился, прислушиваясь к полету мины и ее падению, и выбежал из сарая.
Вернулся связист, бережно неся на белой лямке перевязанную руку. Схватив трубку и послушав, широко и по-детски радостно улыбнулся — услышал голос товарища. Ему впервые пришлось в боевой обстановке исправлять разрыв проводов. Я попросил соединить меня с дивизией. Он с тревогой и замешательством взглянул на меня.
— С дивизией связи нет.
Я написал полковнику Шестакову, что противник силой до полка движется на Тарусу, что первая его попытка проникнуть в город отражена, при этом подожжен один танк, что сейчас после непродолжительной огневой подготовки немец перешел в атаку более организованно, рассредоточив силы и охватывая город полукольцом, и хорошо было бы совершить артиллерийский налет на лес, где наблюдается скопление врага…
Связной спрятал записку в карман гимнастерки и, озабоченно взглянув на поле, по которому широкой цепью, медленно, не стреляя, шли немцы, подтянул ремень, поправил пилотку, автомат, будто прощался с нами навсегда, шагнул к пролому, нагнулся, чтобы не задеть за свесившиеся доски, и исчез.
— Скучный будет бой, — заметил Чертыханов. — Затяжной и тяжелый. Вижу по всему. Немцы берегут силы…
Я кивнул Прозоровскому. Он подошел, опасливо поглядывая в амбразуру на приближающиеся цепи и удивляясь тому, что это никого как будто не волнует, все спокойны или хотят казаться спокойными.
— Что с вами стряслось? — спросил я Прозоровского. — Где вы были?
— Отстал.
— Где отстали? Как?
— Во время налета… Я выпрыгнул из машины и побежал… Далеко от дороги отбежал… — Замолчал, переминаясь с ноги на ногу, озираясь на бойцов, на Чертыханова и морщась, как от боли, — ему стыдно было признаться.
— Ну?
— Когда раздался взрыв бомбы, я упал… и потерял сознание…
Чертыханов отвернулся, чтобы скрыть усмешку. Если бы Прозоровский там, в деревенской избе, не махал пистолетом перед лицом бойцов, если бы вел себя не так воинственно и заносчиво, если бы не похвалился тем, что отец у него командир дивизии, генерал-майор, то, возможно, он сейчас не был бы так жалок.
— Пришел в себя — вокруг никого, — прошептал он.
— Что дальше?
— Пошел по лесу…
— Куда?
— Просто пошел… — Взглянув в «амбразуру», он невольно отступил в страхе: по полю, серые и расплывчатые в тусклом свете дня, двигались немецкие цепи, безмолвные и ужасающие в неотвратимой медлительности, как привидения. А из рощи уже выскочили танки. — Стреляйте! — закричал Прозоровский. — Почему вы не стреляете?
— Рано. Боеприпасов мало, — сказал я. — Вы пошли не вперед, а обратно к Москве?
— Что? — Лейтенант с трудом уяснил, о чем я его спрашиваю. — Да.
— Ваш отец расстрелял бы вас за дезертирство. Я сделал бы то же самое… в другой обстановке. Вот ваши документы, оружие. И марш в роту!.. Связной, проведите лейтенанта к Астапову. — Я посмотрел на Прозоровского. В обморок падать не советую — в другой раз не встанете. Идите.
Едва оторвав испуганный взгляд от приближающихся немецких цепей, Прозоровский сжался, став еще тоньше и выше, и пошел, чуть качаясь, за связным к выходу… Немного погодя где-то в стороне разорвалось несколько мин, и я видел в «амбразуру», как Прозоровский сунулся головой в кочку, приподнявшись, прополз несколько метров и опять уткнул голову в бугорок возле окопа. Связной стоял рядом и ждал, когда он очнется от страха.
Я был уверен, что там, на дороге, лейтенант Прозоровский просто струсил. Он очень хотел жить, и страх за жизнь погнал его в лес, все дальше и дальше от дороги, страх кидал его на землю лицом в грязные кочки. Страх сломил его волю. Страх — унизительный и часто неизлечимый недуг…
Вторая немецкая цепь, наступая вслед за первой, забирала левее, как будто знала, что там, в промежутке между нами и соседом, двери открыты настежь — проходите.
Танки, точно сорвавшись с привязи, выкатились из леса и устремились к городу. Поравнялись с цепями, и солдаты, увлекаемые ими, побежали по полю, крича и стреляя.