Страница 28 из 43
До сей минуты Мамонов являл себя только буйным казаком; теперь он показал себя, как император Конрад III, и истинным кавалером.
— Если так, — сказал он, преклоняя голову перед моей мнимой невестой, — то прошу вас, мейн фрейлейн, великодушно меня извинить!
Выговор немецкий у него был куда чище, чем у меня: не даром же он обучался иностранным языкам еще с раннего детства.
— Но зачем, — говорит, — до весны еще откладывать? Чтобы загладить мою вину, я готов быть у вас посаженым отцом. Но завтра мне надо быть уже в другом месте; а потому мы вас теперь же и повенчаем. Меня как варом обожгло.
— То есть как так теперь же? — говорю. — Еще сегодня?
— Ну да. Время военное, так все по-военному. Здесь в селе есть ведь церковь? Значит, есть и пастор.
— Простите, генерал, — говорю я на то. — Но теперь у нас, православных, пост: до Крещенья венчать не положено.
— Да невеста ваша какой веры? Лютеранской? А у лютеран постов нет. Обвенчают теперь по лютеранскому обряду, а после Крещенья в Карлсруэ, что ли, или в Дармштадте, и православный поп найдется.
И он тут же поручил отцу Лотте бежать за пастором.
— Пускай поскорее надевает свой талар, а кистеру скажите, чтобы осветил и церковь.
Я хозяину украдкой подмигиваю: «Не слушайте, дескать, не ходите». Но барона-офицера и богатого помещика иметь зятем вместо какого-то мельника тому очень уж, видно, полюбилось: запорол тоже горячку.
— Бегу, г-н генерал! Только дайте мне с собой двух ваших казаков, чтобы пастор не заупрямился. А ты, Лотте, ступай-ка, принарядись к венчанью.
На бедную девушку точно столбняк нашел. Только когда отец с казаками за дверь вышел, она слезами залилась. Я ее за руку в сторону отвел.
— Слушайте, мейн либес Кинд, — говорю ей шепотом, — вы знаете ведь, что у меня есть уже в России невеста; стало быть, на вас я во всяком случае не женюсь.
Заплаканные глазки на меня вскинув, она смятенным голосом лепечет:
— Так зачем же пастор?
— Затем, чтобы повенчать вас с Хансом. Бледные щеки ее огнем вспыхнули.
— С Хансом? Как же так?
— Я хочу избавить вас от Нидермейера. Или он вам милее Ханса?
— Ах, нет! Но мне все не верится… И отец ни за что не отдаст меня за Ханса…
— Отдаст. Отвечаю вам за то моим честным словом — словом русского офицера. Ступайте же и поскорее приоденьтесь.
Звучал ли мой голос так уверенно, или мое офицерское честное слово на нее так подействовало, но девушка отерла слезы и быстро удалилась.
«Ну, — думаю про себя, — либо пан, либо пропал».
Подхожу опять к Мамонову.
— Позвольте, — говорю, — генерал, доложить вам, что я еще в России столько хорошего про вас наслышался, что об одном только и мечтал, как бы попасть под ваше начальство.
— Вот как! Кто же вам говорил про меня?
— Аристарх Петрович Толбухин.
— Аристарх?.. Имя это мне в детстве еще как-то врезалось в память.
— Да Аристарх Петрович помнит вас именно маленьким мальчиком. Он был очень хорош с покойным вашим батюшкой, графом Александром Матвеичем. Уже в то время ведь вы отличались необыкновенными дарованиями, а потому и после Аристарх Петрович всегда интересовался вашей судьбой. Он рассказывал мне, как вы 21-го года были уже обер-прокурором сената, и все сенаторы пред умом вашим преклонялись; как, тем не менее, из любви к отечеству вы пожертвовали чиновной карьерой, чтобы на свои средства вооружить целый полк для изгнания Наполеона из России…
Грешный человек! Хоть я и повторял то, что слышал про Мамонова от Аристарха Петровича, но повторял одно достохвальное и с напускным жаром.
Цель моя была, однако, достигнута: видимо, польщенный, Мамонов благосклонно улыбнулся.
— Все это верно, — сказал он, — и жалею только, что раньше не знал вас…
— А уж я-то как жалею! В императорской квартире не могли указать мне, где находится ваш полк; а перед «битвой народов» под Лейпцигом атамак донских казаков граф Платов взял меня к себе…
— И там же, при Лейпциге, вы Георгия себе заслужили?
— Там.
— Могу вам только позавидовать! — вздохнул Мамонов. — Мне до сих пор не довелось еще сразиться с французами: с колбасниками-немцами все вожусь! Как это вы, скажите, так скоро с этой немочкой обручились? Когда вы сюда прибыли?
— Когда прибыл?.. Очень недавно… Отец ее из корысти, изволите видеть, совсем другого жениха ей наметил — богача-мельника…
— О!
— А дочка отдала уже сердце отцовскому буфетчику…
— Кому? Этому драчуну Хансу?
— Дрался он, ваше сиятельство, потому, что защищал даму своего сердца.
— Так, так. А вы отбили ее у обоих; пришли, увидели и победили? Veni, vidi, vici?
— Нет, она по-прежнему еще любит своего Ханса.
— Черт побери! Так как же вы все-таки решаетесь жениться на ней?
— Я и не женюсь: женится Ханс. Мамонов кулаком по столу треснул и еще раз нечистого помянул.
— Так вы, сударь, что ж это, меня все время только морочили?
— Морочил, — говорю, — генерал, виноват! Но иначе вы меня и слушать бы не стали. А ваше сиятельство — человек благородный, душевный. Теперь, когда вы меня выслушали и знаете, в чем дело, вы примете угнетенных под свое покровительство и их осчастливите.
— То есть кого?
— Да Лотте и Ханса. Пастор уже позван в церковь, а сами же вы ведь предложили себя девушке в посаженые отцы. За кого бы она ни вышла — не все ли вам равно? Была бы лишь счастлива; а лучшего мужа, чем Ханс, ей не найти.
Глядит на меня генерал, да вдруг как разразится — не гневною уже бранью, а раскатистым смехом:
— Ха-ха-ха-ха! Вот уж разодолжили, можно сказать! Ну, что ж, коли все так, как вы говорите, то отчего бы ее и не осчастливить?
И, обернувшись к стоявшим у дверей казакам:
— Привести, — говорит, — сюда того молодчика. Привели Ханса. Локти у него назад скручены, вид злобный — затравленного зверя. От лютого казачьего генерала он чаял, конечно, и лютую расправу. Ан, заместо того сей дикарь говорит ему с преблагодушной улыбкой:
— Вот что, Ханс: хочешь жениться на хозяйской дочке?
Тот задорно в ответ:
— И не стыдно вам шутить над беззащитным?! Расстреляйте и — конец!
— И не думаю шутить: я послал уже хозяина за пастором.
— И за кистером тоже, — прибавил я от себя, — чтобы свечи в церкви зажег.
Смотрит Ханс на меня, смотрит на генерала, не знает: верить или не верить?
— Ну, что же, — говорит Мамонов. — Или ты не любишь Лотте? Не хочешь с нею вовсе венчаться?
— Да как же с хозяином?..
— Хозяин твой и пикнуть не посмеет. На глаза ему только пока не попадайся, а иди за нами тихомолком в церковь. Ну, что же, говори: хочешь ты, или нет?
— Как не хотеть!
— Ну, так ступай же, смой кровь с лица, да обрядись как следует. Невеста тоже сейчас готова.
Ушел Ханс, а тут и хозяин входит, впопыхах отдувается.
— Ну, что пастор? — спрашивает Мамонов.
— Кабы не ваши казаки, ни за что бы его не уломать! «Нельзя, — говорит, — без оглашения».
— А теперь он в церкви?
— В церкви, да и народ уже собирается: бабам нет ведь большего праздника, как этакая свадьба. А где же Лотте?
Пошел за дочкой, а дочка уж на пороге — бледная, трепетная, но нарядная и с миртовой веткой в волосах.
— Что, за ум взялась? — говорит отец. — А мирт откуда у тебя?
— Из сундука покойной матушки…
— Недаром она, значит, от собственной свадьбы своей припрятала. А вот и наши кольца венчальные: ими и повенчаетесь.
И вручает дочке одно кольцо, мне другое. Мамонов же, посаженый отец, помогает невесте в шубейку закутаться, под руку на улицу ее выводит и к церкви церемониально ведет; мы с родителем вслед шествуем, а за нами почетным конвоем ватага мамоновцев валит. Гогочут озорники, промеж себя шуточки глупые отпускают. Но оглянулся командир, цыкнул на них, примолкли.
Из деревенской церкви навстречу нам торжественные звуки органа доносятся. Входим, сквозь толпу деревенскую проталкиваемся. На алтаре восковые свечи горят, и пастор в своем пастырском облачении — черном таларе, с золотым распятием на груди, нас уже поджидает.