Страница 96 из 280
— Угу, — кивнул он, делая глоток. — А твои тебя Кометой называют. Позывной?
— Да, — она провела ладонью по его лицу, а когда он улыбнулся, не сдержалась и прыснула. — Знаешь, я поняла, кого ты мне напоминаешь…
— Ну и кого же?
— Чокнутого механика.
— Вот спасибочки… — он нахмурился. — Не понял логики…
— Погоди дуться. Есть в необъятной галактике одна чокнутая планета, где живут сектанты–механики. Вообще–то это не религиозная секта, да и не секта как таковая… Живут они обособленно ото всех других миров. Чокнутыми их называют за пристрастия ко всяким имплантациям.
— Ты бы мне словечко это объяснила что ли…
— Вживляют себе разные механические штуковины, чтобы таким образом усовершенствовать своё тело или продлить ресурсы органов, конечностей и чего там еще в человеке есть.
— Ну-у… — протянул он отхлёбывая. — Про усовершенствования ничего не скажу, а продлить ресурс печени — штука полезная.
— Видел бы ты их! Дрянь всякая на мордах, на теле, в теле, некоторые извращенцы и на людей–то не похожи. А продлить телесные ресурсы можно и иными способами. Есть на то биотехнологии.
— Ну–ну, — буркнул Мелёхин. — И чем же это, интересно, я на этих чудиков похож?
— Да не то чтоб похож… Просто ты зубоскалишься, вот и навеяло…
— Ещё раз спасибо, Хелька. Теперь я ещё и зубоскалюсь…
— Ещё раз назовёшь меня так и… — она не договорила, поверженная его стальной улыбкой. Не получалось у неё злиться, хоть ты лопни.
И вдруг ей в голову стукнула одна мыслишка. Мелёхин ведь на гитаре играет и поёт в придачу. В каюте как раз и инструмент имеется, куда ж без него?
— Слушай, сыграй мне, а?
— На чём? — удивился Мелёхин. — Кроме гитары ничему не обучен. — Но по её реакции он понял, что гитара таки имеется и отвертеться не получится. — Ладно, тащи… Ща явлю талант.
Хельга поставила бокал на поднос у кровати и поднялась со всей возможной грацией. Ведь когда он её так беззастенчиво разглядывает, словно истома по телу разливается. Вот опять, кажется, заводиться начала.
— И откуда у тебя гитара? — поинтересовался Мелёхин, когда она вернулась. — Я себе воображал, что у вас там что–нибудь посовершеннее придумали. И сама–то играть умеешь?
— Обижаешь. Имею классическое воспитание. Музицирую, пою, танцую. Могу, конечно, и на синтезаторе мелодий налопать, но живая музыка куда приятней. И ценится на порядок выше.
— Та–ак–с… что у нас тут… — Мелёхин принял гитару и по–хозяйски её осмотрел, а потом и перебрал несколько аккордов. — Шестиструнка. Плохо. Я на семиструнке привык… Ладно, что спеть–то?
— А что хочешь.
Он кивнул. И вот полилась грустная мелодия. И сложная, и удивительно простая одновременно. Хельге она понравилась, было в ней что–то такое берущее за душу, красивое и печальное. Потом Мелёхин начал другую мелодию, тоже печальную, запев с хрипотцой:
Закат горит и ветер гонит дым.
После атаки тупо и устало,
Я глажу друга и прощаюсь с ним.
Мой друг, мой конь, вот и тебя не стало.
Теперь со мной остались трое:
Подруга сабля, чарка и злодейка горе…
Внезапно он оборвал игру и застыл.
— Не могу дальше… Прости. Хельга коснулась его пальцев, зажавших гриф.
— Такое чувство… — попытался объяснить он, — что я не имею права на всё это… — он обвёл рукой вокруг. — Я здесь с тобой и мне хорошо… И не обязательно здесь даже. И там в Светлоярке… А ребята кто в земле, кто на передовой. А я как предатель… Дерьмово, одним словом.
— Ну что ты, Андрюш… — Хельга обняла его, не обратив внимание, что дека больно упёрлась в грудь. — Ты не предатель. Ты совсем не предатель, у тебя теперь война на другом фронте… Скажи, а конь про которого ты начал петь…
— Сивка… — голос Мелёхина смягчился, но глаза застыли. — Одиннадцать лет он был моим… Другом он моим был. Два года мы с ним воевали. А потом его ранило. Сильно… Я слёз не стыдился.
— Ранило, но не убило. Его не смогли вылечить?
— Вылечить? Ты знаешь, что такое тяжело раненые лошади? Их пристреливают из жалости. А у меня рука не поднялась. Смотрел на Сивку, а он в глаза мне заглядывает, плачет, хрипит, копытом гребёт… Я зажмурился, отвернулся, когда товарищ пистолет вытащил…
— Не понимаю. У вас ветеринаров не было?
— Где? В тылу противника? Какие там, к чёртовой бабушке, ветеринары?
…Кажется, мероприятие удалось по всем пунктам. В этом Краснов был теперь совершенно уверен. Высокопоставленные гости, вволю попотчевав себя долго ещё не померкнущими впечатлениями и охотно удовлетворённым капитаном любопытством, пребывали в заметно возбуждённом состоянии. А ведь для многих из них это был только лишь начаток открывавшихся перспектив и они это знали. Заодно, Еронцев смог исподволь донести мысль, что на борту "Реликта" он единственный полновластный хозяин. И очень кстати. Сама собой отпала некоторая двусмысленность положения Краснова и его группы. А ну как кто–нибудь из этих господ решит потом когда надо и когда не надо "Реликтом" пораспоряжаться? А так — сразу некая граница обозначена, а ежели помощь корабля понадобится — мол, обеспечим в лучшем виде.
Оставалась ещё одна, подготовленная Красновым, демонстрация. В медицинском отсеке. Пора бы уже население если и не всей Темискиры, то хотя бы Новороссии к достижениям современной медицинской науки приобщить. Пусть без широкой огласки, пусть в очень скромном объёме (возможности "Реликта" ведь ограничены), но тем не менее. А то рунхи в Велгоне во всю промышляют запрещёнными в галактике биотехнологиями, так и нам найдётся чем им ответить. И ничего противозаконного. Самые что ни наесть передовые достижения медицины.
Для этой демонстрации Краснов и взял с собой Хельгу, лучше всех освоившую медоборудование. На её личном канале он послал приказание явиться в медотсек незамедлительно. А то устроила, понимаешь, романтическую прогулку кавалеру, пора и честь знать.
Когда высокие гости, ведомые Еронцевым, прибыли в медотсек, Вировец и Мелёхин находились уже там. Краснов придирчиво осмотрел сменённый Хельгой туалет, но придраться было не к чему. И тут же перехватил недовольный взгляд Острецова, брошенный им на бравого, хоть сейчас готового на строевой смотр, ротмистра. Но генерала этим не возможно было провести, по возвращению Мелёхина ждал "ковёр".
— Перед вами, господа, — завладел всеобщим вниманием Краснов, — корабельные УБээРы. То есть универсальные блоки регенерации. Каждый УБээР имеет по шесть индивидуальных программируемых капсул, предназначенных для регенерации ампутированных конечностей или повреждённых внутренних органов. Как и всякий звездолёт, сходящий со стапелей в последние полвека, "Реликт" имеет на борту УБээРы, у него их даже три (то что корабль намного древнее, Краснов решил здесь не озвучивать). Честно сказать, господа, их четыре, но один из блоков является резервным и неизвлекаемым.
— Но это же… — не сдержался кто–то из статских.
— Вы хотите сказать, сударь, — начал директор ГБ, — что три таких УбээРа можно демонтировать? И следовательно…
— Совершенно верно, — подтвердил Краснов. — У меня давно созревала идея предоставить их в распоряжение госпиталей.
— Надо проработать этот вопрос с Главмедупром, — заявил Верховный и повернулся к стоящему позади чиновнику в преклонных летах, тот кивнул и стал быстро что–то писать в блокноте. — И каковы, Пётр Викторович… э-э… Как бы это выразиться?.. Какова "пропускная мощность" этих УбээРов?
"Странное словосочетание", — подметил Краснов. Может быть, в Ольшанском невольно проклюнулось заводское прошлое?
— Каждый сеанс регенерации является единовременным и непрерывным, — стал отвечать Краснов. — Скажем, отращивание конечности занимает от десяти до пятнадцати корабельных суток, по сути тех же темискирских суток. То есть, один УБээР способен за месяц пропускать по двенадцать–восемнадцать человек. Сроки реабилитации, прошу прощения, это уже уровень местной медицины. Но как правило, после сеанса человек возвращается в строй за месяц. Если брать восстановление внутренних органов, излечение последствий баратравм, ожогов кожного покрова и прочее, то сеанс занимает три–четыре дня. Как не трудно подсчитать, за месяц выходит примерно сорок–шестьдесят человек. Конечно, это капля в море, но чем богаты, как говорится…