Страница 67 из 280
— Разрешите идти?
— Не идти, а бежа–ать… Бего–ом, Парфён Никитич. Нам патроны нужны!
Ковалёнок сорвался с места, а Масканин довольно ухмыльнулся. Небольшая хитрость удалась. Теперь этот гордый малец застрянет у Вагенького до вечера. Унтер, понятно, его никуда от себя не отпустит, глядишь, и доживёт парень до вечера, героически терпя пребывание в обозе. А там, конечно, обратно сбежит по тихому, как только стемнеет.
По позициям егерей вновь начала бить артиллерия. Но на этот раз огонь не был шквальным. Падали редкие пятидюймовые снаряды, чаще мины. Да шрапнельные гранаты рвались над окопами.
Приземистые фигуры велгонцев стали различимы одновременно с началом обстрела. Кривоватые и узкие улочки Дамме, перепаханные воронками и покинутыми окопчиками, заполонила штурмпехота. Штурмовики бежали, причём на удивление быстро. Только издалека они казались приземистыми из–за бронежилетов. С лёгкостью перепрыгивали завалы, рытвины, воронки, и это притом, что немалое их число несли пулемёты, станки или патронные ящики. Пулемёты, кстати, они тащили свои знаменитые — системы "Вурд". Превосходными машинками были эти единые пулемёты. Трёхлинейного калибра, с удобным коробом на 250 патронов и весом в семь с половиной килограмм. Хороший такой ручник. А если поставить его на восьмикилограммовый станок, "Вурд" приобретает все достоинства станкача.
Егеря открыли огонь, когда велгонцы поравнялись с крайними домами. Ломанные линии окопов опоясались винтовочными выстрелами, обозначились вспышками пулемётные гнёзда, в сторону атакующих понеслись дымные трассы последних винтовочных гранат. Вступили в дело и ротные миномёты, накрывая остатками боезапаса вражескую лавину.
А штурмовики бежали себе, как ни в чём не бывало. Словно вовсе не замечая разрываемых минами и гранатами и прошиваемых пулями товарищей. Словно не видя, как пулемётные очереди опустошают передовые группы. Странная это была атака. Давящая на психику. Наверное, прав был тот гауптманн, говоря о вундерваффе. Вот и случилось познакомиться егерям с этим чудо–оружием, с этой таинственной велгонской вундервафлей.
Штурмовики атаковали молча. Совершенно молча. Даже раненые не орали. И не пытались отползать в укрытия. Наоборот, те кто ещё мог как–то двигаться, продолжали атаку, хоть ползком, хоть на четвереньках. Как будто боль для них не существовала, что само по себе не было чем–то необычным, но не массово же! Не может каждый первый боец впадать в боевую ярость, большинство орут от боли или замыкаются в шоке. А у этих поголовно. Как будто поломанные рёбра или простреленная нога — всего лишь нелепое препятствие для продолжения атаки. Вперёд, вперёд! Лишь бы вперёд! И раненые велгонцы стреляли. Из штурмовых винтовок, из карабинов, даже картечью из гладкостволок. И чёрт их знает, понимают ли они, что на такой дистанции от их картечи нет никакого толка?
Всё это поражало. Казалось бы, к исходу третьего года войны, всякого можно насмотреться. Но вот с такой иступленной волей и полным, не то чтобы презрением к смерти, а массовым равнодушием к самому себе, вольногоры ещё не сталкивались. При этом потери штурмовиков выглядели минимальными. Может быть, психологически они выглядели минимальными, но всё же. Как правило, если в человека, облаченного в бронежилет, попадает трёхлинейная пуля, едва ли успевающая на дистанции двухсот, тем более ста метров растерять скорость в почти 840 м/с, он, каким бы здоровым ни был, получает контузию и часто теряет сознание. Штурмовики же только на время замедлялись, несмотря на два, три, пять попаданий в защищенный корпус. И неумолимо пёрли вперед. И, чёрт возьми, бронники у них были хороши! Не только тем, что свинцовых брызг не давали, этого, наконец, добились и русские оружейники, а хороши возможностью свободно двигаться. Просто поражало, что эта напирающая масса велгонцев практически не стеснена в движениях, хотя по виду доспехи производили впечатление тяжеловесной, неповоротливой защиты. Мало того, наручни, понажни, всякие наколенники и горжеты добавляли егерям неприятных сюрпризов. Не всякая пуля попадет в зазор между стыками в броне у маневрирующей цели, не всякая и в лицо попадала. Одна надежда оставалась — на пулемёты и последние ручные гранаты.
На улочках появилось несколько "Магн" – двадцатипятимиллиметровых автоматических зениток, установленные на двуосные тележки. Появились они позади атакующих порядков штурмпехоты. Зенитки эти довольно ловко тащили расчёты из восьми человек. Очень даже ловко они орудовали, "Магна"-то не меньше тонны весила. Вскоре каждая "Магна" начала лупить по засечённым пулемётным гнёздам. Бронебойно–трассирующие снаряды и осколочно–зажигательные трассирующие гранаты прошивали русские позиции с жуткой эффективностью. Зенитчикам даже не надо было выцеливать и тратить время на пристрелку, при скорострельности в двести тридцать выстрелов в минуту, да корректируя огонь по собственным трассерам, они быстро оставили роту Масканина почти без пулемётов.
К позициям роты подкатил БТР, экипаж нарушил приказ Масканина — ждать. Свой единственный БТР поручик планировал задействовать для поддержки штурма деревни, но сейчас обрадовался словно ребёнок, когда позади послышался характерный для "Громобоя" сиплый перестук коротких очередей. В шутку, наверное, пулемёт так назвали. Ничего громоподобного в выстрелах 14,5–мм "Громобоя" не было. Вот КПВО, тот да, грохотал так, что находясь рядом чуть ли зубы не стучали.
Б20 открыл огонь сходу из своего единственного оружия. "Громобой" пришёлся весьма кстати. Убийственные очереди живенько попрореживали атакующие порядки штурмпехоты. Но пулемёт вскоре замолчал.
По корпусу БТРа заколотили бронебойно–зажигательные снаряды зенитки. Лязг был такой, будто по пустой бочке очередь из полсотни камней прошлась. Пулемётчика убило сразу. БТР был безбашенный, с открытым десантным отделением. Защитные щитки "Громобоя" не спасли егеря. Да и башня его бы тоже не спасла. Снаряды зенитки без особого труда вспороли десятимиллиметровую броню, прошили колеса, подожгли бензиновый двигатель. Старый Б20 задымил. Густой чад полез из всех щелей и триплексов водительского отделения, окутывая истерзанное, повисшее через борт тело пулемётчика.
Всего пару минут успели "Магны" поработать, но практически полностью выбили пулемёты и оставили роту без БТРа. Масканин голос сорвал, требуя от миномётчиков и арткорректировщиков заткнуть эти адские машинки. Едва гарнитуру радиостанции не раздолбал, матеря буаровцев. Ротные миномёты дали прощальные залпы последними минами, накрыв половину зениток. Ещё одну заставил на время замолчать последний ПВС. Но лишь на время. Всё–таки бронещитки уберегли часть расчёта от разрывных 9–мм пуль. А потом довольно точно дали три очереди по семь снарядов гаубицы. Вот так вот, в дивизионе их всего семь и осталось после артиллерийской дуэли.
Волна штурмовиков, а по–другому их атаку и не назовёшь, сблизилась с окопами на тридцать–сорок метров. Уже можно было различить их физиономии, взбреди кому–то подобное в голову. Впрочем, все они казались на одно лицо, словно манекены из одной серии. Одинаково отрешённые, с общей на всех печатью угрюмости. Опять же, вздумай кто–то из егерей задаться вопросом: почему ни один из велгонцев даже не сбил дыхалку от рывков и пробежек с таким на себе весом, то не мало бы, наверное, удивился. Однако никто в окопах об этом не думал. Не до этого было.
Вместо раздумий егеря бросали гранаты. А штурмовики продолжали бежать, стреляя от бедра.
Масканин плавно нажал спуск. И конечно попал, куда и хотел — в шею. Велгонец как на преграду наткнулся, выронил автомат, осел на колени, вцепившись руками в простреленное горло, и упал мордой в грязь. Двумя точными выстрелами поручик поразил пулемётный расчет "Вурда", залёгший за поваленной оградой дома. Проклятый "Вурд", наконец–то, заткнулся, зря эти двое велгонцев позицию сменили. На старой их было не достать.