Страница 4 из 64
– С вашей стороны было очень любезно меня посетить, майор, – спокойно произнесла она. – Я вам признательна.
Это было неправдой, и они оба догадывались об этом. Лучше было бы, если бы Зак не приходил и не сообщал о смерти ее брата. Но как решил Батлер, смерть на кладбище не могла быть простой случайностью, и потому требовалось тщательно расследовать дело.
Зак оглядел комнату. Они сидели в гостиной городского дома Сантеров. Его взгляд на мгновение задержался на высоком лепном потолке, а затем перешел на богато украшенную мебель в английском стиле, закрытую от солнечных лучей белыми хлопчатобумажными покрывалами. Даже позолоченные сосуды были прикрыты тюлем, чтобы в них не пробрались спасающиеся от страшной жары мухи.
Откуда-то издалека послышался звон отбивающего часы церковного колокола. Когда звуки смолкли, Зак перешел к делу:
– Прошу меня извинить, но я должен задать вопрос. Есть ли у вас какие-либо подозрения относительно того, кто мог желать смерти вашему брату?
Сестра Сантера сделала короткий быстрый вдох и откинулась на спинку кресла. Какое-то время она обдумывала ответ, затем отрицательно покачала головой:
– Нет. Но Эммануэль могла бы ответить на этот вопрос намного лучше, чем я.
– Эммануэль?
– Эммануэль де Бове.
– А… – Зак опустил глаза на черную вельветовую шляпу, которая лежала у него на коленях, и какое-то время молча смотрел на золотистую эмблему в виде скрещенных кавалерийских сабель. Эммануэль де Бове, женщина в траурном платье на кладбище. – А почему? – спросил он.
– Эммануэль всегда помогала Генри в больнице. – Мягкий мелодичный французский говор был очень похож на акцент мадам де Бове. – Видите ли, создание больницы было давней мечтой моего брата, но основали ее три человека – Генри, отец Эммануэль Жак Маре и ее муж Филипп де Бове.
– Ее отец и муж – врачи? – Вот почему она так спокойна при виде мертвеца, подумал Зак.
– Да. Жак Маре скончался от страшной эпидемии желтой лихорадки в 1853 году. – Элис помолчала, затем крепко сжала губы, словно что-то вспомнив.
– А Филипп де Бове? – подсказал Зак, помогая ей.
– Он был убит на войне два месяца назад.
Совсем недавно, подумал Зак. Это объясняло ненависть молодой вдовы к его форме.
– Знаете, Эммануэль сама всегда хотела стать доктором, – продолжала Элис Сантер, – но женщинам не разрешают заниматься этим. – В голосе старой женщины прозвучало такое сожаление, что Зак заподозрил, что она и сама мечтала об этой профессии.
Он задал еще несколько вопросов – о больнице, знакомствах и привычках покойного, – после чего направился к выходу. И тут Элис Сантер внезапно спросила его о том, что, похоже, все время вертелось у нее на языке:
– Может быть такое, что Генри был убит по ошибке?
Зак резко повернулся и, подняв голову, внимательно посмотрел на женщину.
– Вы думаете, что целились в мадам де Бове?
– Нет, конечно, нет, – поспешно ответила Элис.
В первый раз за время их беседы Зак подумал, что она не столь искренна с ним, как хочет казаться.
Эммануэль стояла в дверях комнаты своего сына и прислушивалась к его слабому дыханию.
– Доминик, – еле слышно прошептала она, поскольку сын спал и у нее не было желания его будить. Она просто не сумела побороть в себе желание произнести его имя – как не смогла не прийти сюда, к двери, которая связывала их комнаты. Ей очень хотелось лишний раз убедиться, что сын жив и находится в полной безопасности.
Доминик выглядел совсем крошечным в большой кровати, которая была сделана из красного дерева и стояла на высоком постаменте. Сверху ее закрывала москитная сетка с балдахином. Странно – совсем недавно Эммануэль считала Доминика малышом, а ему уже одиннадцать, и скоро он станет совсем взрослым. Но ребенок и в таком возрасте беззащитен, а Новый Орлеан стал очень опасным городом. Даже перед войной жизнь здесь была трудной из-за частых эпидемий желтой лихорадки, тифа и болезней, которые вызывала близость болот. Смертельные эпидемии в этом городе начинались очень легко и добивали свои жертвы быстро. Стоя в темноте и наблюдая, как спит сын, Эммануэль чувствовала, как ее сердце наполняется глубокой и столь сильной любовью, что она с трудом поборола желание дотронуться до его теплой щеки.
Она хотела вернуться в постель, но потом передумала и направилась к застекленной раздвижной двери своей комнаты, через которую можно было наблюдать пустынные, омытые дождем мощеные мостовые на улице Дюмен. Должно быть, наступила глубокая ночь, поскольку больше не было слышно звуков из кабаре – доносился только шум воды, падающей с карнизов, льющейся с насыпей и собирающейся в лужах.
От бриза шелестели папоротники и качались розовые кусты. Ветер согревал лицо, но когда Эммануэль сложила руки на груди, она вдруг поняла, что дрожит. Это был какой-то внутренний озноб – от страха и горя, который она испытала на кладбище.
Впрочем, кровь и смерть – это ужасное, даже невыносимое зрелище для многих, но не для Эммануэль, которая посвятила свою жизнь лечению и изучению медицины. Нет, решила она, страх вызван лишь внезапностью, с которой был убит Генри Сантер.
Эммануэль вдруг вспомнила, что доктор Сантер изучал медицинские средства индейцев и писал трактат о кровопускании. Теперь эти труды будет некому завершить. Не откроет Сантер и особого отделения для приема родов после окончания войны. Эммануэль подумала о том, что лучше умереть в самом расцвете сил, чем дряхлым, всеми забытым стариком. Однако попытка убедить себя в этом ей не удалась, поскольку она хорошо помнила, как доктор мечтал об осуществлении своих планов.
Эммануэль смутилась от мысли, что она горюет не столько по доктору, сколько по своим надеждам, которые были с ним связаны. Она потеряла хорошего друга, уважительного учителя и делового партнера. Теперь обязанность управлять больницей – при всех вызванных войной трудностях – ляжет на ее плечи.
– Мой Бог! – вдруг услышала она знакомый голос. – Ты простудишься, сидя без обуви и в старой ночной рубашке.
Эммануэль почувствовала, как на ее плечи опускается шаль, и тихо рассмеялась:
– Здесь очень жарко, Роуз.
– Но ты холодна как лед. – Эммануэль обняла теплая рука цвета карамели. – Я это чувствую. Тебе надо вернуться в постель. Утро вечера мудренее.
– Лучше уже не станет.
Роуз скорбно выдохнула и опустилась на стул.
– Я знаю.
Она сочувственно помолчала. Когда-то Роуз была рабыней, но сейчас она просто прислуживала.
– По какой причине, как ты думаешь, кто-то застрелил этого старика? – спросила Роуз.
Эммануэль покачала головой:
– Не знаю. Я перебрала в памяти всех людей, кто был знаком с Генри, – его родителей, других докторов, но я не думаю, что кто-то стремился его убить столь хладнокровно, столь расчетливо…
Вдруг Эммануэль вспомнила, что Генри не хотел идти на кладбище в тот вечер. Неужели он о чем-то догадывался? Возможно, кто-то угрожал ему или он почувствовал какую-то опасность?
Сердце Эммануэль наполнило чувство вины.
– Я все думаю, что было бы, если бы я не стала уговаривать его пойти на кладбище? Или если бы мы ушли раньше?
– Ты задаешь глупые вопросы, – перебила ее Роуз. – Хватит проклинать себя.
– Но я что-то чувствую, Роуз. Какое-то зло или что-то страшное. Что-то… – Она замолчала, пытаясь подобрать слова.
– Ну а что ты ожидала, – бесцеремонно прервала ее Роуз, – когда ты днем режешь мертвецов, а потом ночью гуляешь среди могил?
Эммануэль непроизвольно рассмеялась, но тут же поспешно замолчала, бросив быстрый взгляд в полуоткрытую дверь спальни, где мирно спал Доминик. Эммануэль снова охватил страх за него. Что случится с ее сыном, если он останется без матери? Смерть может настигнуть быстро и совершенно неожиданно. Она появляется из ночи – от стрелы арбалета, острой сабли, болотного воздуха.
– Ты думаешь, что сегодня вечером хотели убить тебя? – сказала Роуз, наконец, произнеся вслух ту мысль, которую Эммануэль старалась от себя отогнать.