Страница 3 из 108
Люди вокруг в ужасе отпрыгивали в стороны, махали руками, хватались за рты, а Ли-Вань, сидя на плечах у англичанина, все всаживал, всаживал нож в толстую красную шею. Еще, еще!..
Чья-то рука легла ему на плечо. Ли-Вань очнулся и понял, что стоит на месте и дрожит, как в ледяной воде. Красномордый толстый иностранец рассчитался с продавцом за папайю и пошел восвояси. Ли-Вань поднял глаза: над ним склонился человек с бритой головой; одет он был в ярко-оранжевую тогу.
— Ты, похоже, не очень-то любишь этого человека, — сказал монах, заглядывая Ли-Ваню в лицо и кивая на иностранца.
Ли-Вань отвел взгляд, промолчал.
На вид монаху было лет сорок, у него был длинный нос и впалые щеки.
— Почему, скажи мне?
Ли-Вань собрался было принять неприступный вид, но добрый голос монаха задел какую-то струну в его животе, в животе проснулся и загудел рой пчел, все сильнее, сильнее, — и вот уже подступила горечь к горлу и сама собой выпятилась нижняя губа…
Ли-Вань расплакался, — ведь ему было всего десять лет, и он еще никого не убил.
— Возьми, — монах протянул Ли-Ваню крашеную свистульку в виде птицы. — Не плачь…
Ли-Вань взял свистульку и заплакал еще сильнее.
Потом он взял монаха за руку, и вдвоем они пошли сквозь толпу с базара.
По пути в монастырь монах пытался расспросить мальчика о том, откуда он и за что невзлюбил европейца на базаре, но Ли-Вань молчал, только крепче сжимал его руку. Тот в конце концов перестал спрашивать, подумал, что придется отдать мальчика в приют, если выяснится, что он сирота: при монастыре Ват-Утон, где он жил с братьями, не было школы. Про себя он решил, что мальчик, наверное, оголодал и хотел обворовать европейца.
Монах поэтому решил сначала его накормить, и, придя с ним в монастырь, усадил его рядом с собой под деревянный навес с резными, выкрашенными в лиловый цвет драконами.
Пока Ли-Вань ел поставленный перед ним рис, монах завел с ним разговор о Будде — он начал объяснять Ли-Ваню, чем занимаются монахи и почему их жизнь отличается от жизни других людей. Он хотел отвлечь мальчика, успокоить его — может быть, думал он, мальчик скажет, где его родители.
Пока он рассказывал, он, неожиданно сам для себя, увлекся, стал излагать священные сутры, объяснять мальчику про четыре благородные истины, про восемь сверкающих спиц колеса дхармы, про просветление Будды…
С удивлением замечал он, что все, о чем он рассказывал найденышу, становилось в его собственном сознании каким-то свежим, чистым, словно только что вымытым, — будто бы он сам только что открыл для себя все эти давно известные ему вещи, будто бы не изучал и не проповедовал их до этого больше четверти века…
Монах давно не испытывал подобного облегчения от проповеди.
— И тогда решил Мара наполнить сердце Будды страхом и послал на него армии демонов. И поднялись из моря демоны, и полетели в Будду тысячи черных стрел. Но Будда не шелохнулся и не стал защищаться, но остался в сознании, и так не сделал из демонов врагов. И превратились тогда стрелы в прекрасные яркие цветы, и осыпали эти цветы землю вокруг Будды.
Яркое белое солнце палило на песок вокруг беседки, отражалось в загнутых красных спинках крыш храмов поодаль; гирлянда изжаренных на солнце желтых цветов дао руэнг свисала с конька.
— Так Будда не стал мстить врагам? — круглый блинчик лица с оттопыренными ушами поднялся над тарелкой риса; черные глаза-бусины внимательно смотрели на монаха.
— Нет. Месть это гнев человека, направленный против самого себя. И если ты злишься на кого-то, ты злишься на себя — значит, ты не любишь себя, а это плохо. Будда учит простить врагов. Если ты простишь обиду врагу, ты освободишься от зла, и зла станет меньше. Ведь то зло, что случилось с тобой, пришло, чтобы испытать тебя, и от того, как ты себя поведешь в минуту этого испытания, зависит, станет ли зла завтра в мире больше или меньше.
Палочки для риса в маленьких смуглых пальцах замерли на весу.
— Значит, зло приходит для того, чтобы само себя уничтожить?
— Или для того, чтобы себя усилить. Все зависит от тебя.
Ли-Вань положил палочки на стол.
— Я хочу стать учеником Будды, — сказал он.
Глава ІІІ
Взросление
Он погрузил душу в буддизм, как погружает человек в холодную воду обожженную часть тела. Рвение, с которым десятилетний мальчик принялся изучать дхарму, исполнять обеты, и самое главное, степень легкости и глубины, с которыми он постигал Учение, поразили всю братию.
Ради него настоятель даже согласился открыть при Ват-Утоне маленький приют для сирот — то, что ему и давно предписывала сделать большая Сангха. В монастырской школе мальчики постигали учение Будды, днем же посещали местную публичную школу. В восемнадцать лет каждый из них должен был сам решить, остаться ему монахом или вернуться в мир.
В первые несколько лет большое число монахов Ват-Утона про себя соглашались, что встреча Ли-Ваня с Анастасом — так звали длинноносого монаха, забравшего его с рынка и прочитавшего ему первую проповедь, — произошла не случайно, и что, возможно, с небес спустился ботхисатва, который вот-вот вспомнит свои прошлые инкарнации и прольет на людей серебряный ручей новой мудрости. И все ожидали, что скоро случатся в монастыре Ват-Утон чудеса.
Действительно, в первые годы обучения в монастыре Ли-Вань, относительно легко сумел вытеснить из памяти страшные воспоминания своего десятого дня рождения. Представив, что эти воспоминания и есть те черные стрелы ненависти, которые посылают в него демоны, он решил во что бы то ни стало превратить эти стрелы в цветы. Он чувствовал даже одно время, что в процессе духовных упражнений полностью освобождается от всякой ненависти к англичанам (как совокупно называл он всех западных людей); он видел — и с каждым днем все более ясно — как хрупок земной мир их нелепых страстей. В каждой медитации с восторженным чувством внутренней победы он осознавал, насколько благороднее существование выше этого мира, насколько он, маленький в прошлом Ли-Вань, делается таким большим, что с абсолютным спокойствием, как на что-то совсем незначительное, смотрит на тот мир, где люди, отдаваясь страстям, делают друг другу больно.
Но лишь только он возвысился до того уровня Знания, с которого мягкий и радостный свет божественной долины нирвана стал открываться ему (к тому времени Ли-Ваню исполнилось четырнадцать лет), просветление его вдруг разом и больно ударилось о невидимый прозрачный потолок.
С приходом душных потных ночей, в которых стали являться ему белые гибкие тела с таинственными, непостижимыми, словно у листьев, трепещущих на ветру, изгибами, — горе, было уснувшее в нем, боль, которой он не слышал уже несколько лет и про которую уже почти забыл, вдруг повернулись где-то глубоко в его животе и медленно-тягуче всплыли, словно грязная нефть из проржавевшего танкера всплывает через много лет со дна моря на поверхность.
Подолгу стал задерживаться взгляд его раскосых глаз на молодых посетительницах, заходивших за благим советом в монастырь, или на встреченных на улицах города прихожанках… То с затаенным ужасом и отчаянием, то со странным злым без различием сам себя слушал он, стараясь понять: почему желание пришло к нему так странно?
Нет, к четырнадцати годам Ли-Вань, конечно, знал уже все об отношениях между мужчиной и женщиной, — в Ват-Утоне он учился с другими мальчиками, и эта тема неизбежно обсуждалась по ночам в общей спальне. Кроме того, в публичной школе, куда мальчики ходили днем, им тоже объясняли про секс; да и духовные воспитатели-наставники в монастыре не дремали, готовили маленьких завернутых в красные туники монахов к встрече с демоном плоти.
— В женском теле, — учил настоятель, — приходит к мужчине демон Мара; в мужском теле демон Мара является к женщине. Любите же людей, но гоните прочь демона.
Странность была, однако, в том, что Ли-Вань, прислушиваясь к влечениям своего тела и сравнивая его с теми желаниями, которыми делились друг с другом по ночам товарищи, убеждался, что из всех воспитанников Ват-Утона демону Мара не удалось одурачить только его.