Девочка из Ленинграда

Как показалось Рае, ребята совсем не удивились ни самому русскому «мальчику», ни тому, что он знает кабардинский язык. Наверное, Хабас уже успел осведомить их о своих гостях — о побирающихся русских, бабушке и внуке. Они лишь взглянули на русского и снова уставились на лошадь.

— Все! — воскликнул Хабас и обратился к Рае: — Ты когда ездил верхом?

Рая не знала, что ответить. И, боясь, как бы не выдать своего секрета, протянула:

— Не-е…

— Ничего, ты будешь держаться за меня… — Он отнес в сарай щетку. — Давай я подсажу тебя. Держись за холку.

Рая схватилась за гриву. Хабас взял ее за ногу, приподнял, и — к великому удивлению кабардинских мальчишек — русский тотчас оказался на коне, взял в руки повод и сидел так уверенно и смело, будто он джигит и готов рвануться с места полным карьером.

— Сядь вот сюда, поближе к крупу, — сказал Рае Хабас. Он вскинул ногу и, опираясь о повод, вскочил на лошадь. — Держись за меня.

Рая взяла его за плечи.

— Поехали! — крикнул Хабас, трогая лошадь.

Сначала Орел шел шагом, потом рысью. Хабас, чувствуя, что Рая держится уверенно, пустил коня в галоп. Хромоногий Орел скакал ужасно неуклюже: Раю так качало и подбрасывало, что ей казалось, она сидит в шлюпке, а на море бушует шторм. И она невольно расхохоталась.

Хабас глянул на нее через плечо:

— А ты молодец! Отчаянная!

Товарищи Хабаса сначала бежали за ними, потом отстали и вернулись в селение.

Всадники подъехали к ручью. Хабас не успел остановить Орла, как Рая с ловкостью джигита спрыгнула с лошади мягко, на носки, чем снова удивила Хабаса. Девчонка, а их горским мальчишкам, пожалуй, не уступит. Говорят, русские мало ездят верхом, а они, горцы, как только начинают ходить, уже садятся на коня. А если бы она была мальчишкой, наверное, и ему, Хабасу, лучшему из всех бурунских ребят джигиту, не уступила бы!

Он сказал об этом Рае. Та рассмеялась.

— Хабо, я же в конноспортивной школе занималась!

— А, вон что! Тогда понятно. — Он разнуздал лошадь. — Иди пей.

Орел спустился к ручью и долго цедил сквозь зубы студеную влагу. А Хабас срезал небольшим кинжалом палку и начал вырезать на ней узоры. Рая невольно залюбовалась его работой: из-под кончика кинжала беспрерывным ручейком вытекал затейливый орнамент — то цветок, то колечко, то клеточка…

А вокруг стояла такая тишина, даже слышно было, как тоненько посвистывает на ветру надломленная камышинка. И не верилось, что не так уж далеко отсюда идут ожесточенные бои — стреляют пушки, грохочут танки, гудят самолеты, умирают люди…

— Хабас! — тихо окликнула мальчика Рая. — А у вас в селении бывают немцы?

— Заезжают иногда. Каратели. Или комендантские — за барашками да за сеном приезжают. А так у нас тут староста да три полицая… Ох, и достанется шакалам, когда наши вернутся!.. Ну, вот и готова тебе палка. Ею будет очень удобно собак отгонять, — с улыбкой добавил Хабас.

— Такой чудесной палкой собак?.. Нет, я ее сберегу, как память.

Они вернулись домой. Хабас посмотрел на часы и шепнул Рае:

— Оденься. Я тебе покажу что-то.

В голосе Хабо было столько таинственного, что Рая, ни о чем не спрашивая, оделась и вышла вслед за мальчиком во двор.

— Иди за мной, — шепнул Хабас.

Рядом с хлевом, где когда-то стояла корова, а теперь лошадь, был небольшой, плетенный из лозы и обмазанный глиной сарайчик. Он был весь забит сеном, соломой, кукурузными стеблями.

Хабас завел Раю в сарай, закрыл изнутри дверь на деревянный засов. В сарае было сумеречно. Лишь узкие полоски света пробивались через щели дверцы.

Мальчик долго откидывал в сторону кукурузные стебли. Затем приподнял какую-то крышку. Засветил карманный фонарик. Рая увидела лаз, яму, которая, видимо, когда-то служила погребом.

Хабас спустился в нее, сказал девочке:

— Давай я поддержу тебя.

Рая свесила ноги, оперлась руками о плечи мальчика и спрыгнула в яму.

Батарейка уже сильно села, и свет от фонарика был такой слабый, что Рая сначала ничего не увидела, потом разглядела какой-то небольшой ящичек. Это был четырехламповый радиоприемник.

— Садись: сейчас будут передавать сводку Совинформбюро, — сказал Хабас.

Пол был устлан соломой и было даже как-то уютно в этом заброшенном погребе. Здесь даже можно ночевать. Если закрыть крышку, никакой мороз не страшен!

Рая села. Спросила Хабаса:

— А ты хорошо понимаешь русский?

— Конечно! Мы с пятого класса по всем предметам учились на русском. Так наши родители пожелали. Да и нам, мальчишкам, хотелось его выучить. Наши служат в армии вместе с вашими. Как же не знать русский?! А к тому же наш директор Абдурахман Исаевич сказал: когда в Москву люди собираются на съезд со всей страны — и с нашего Кавказа, и из Средней Азии — туркмены, узбеки, таджики и всякие другие люди, они говорят на русском. А я, знаешь, когда прогоним фашистов и закончу десятилетку, поеду учиться в Москву. В университет.

— Или к нам в Ленинград. У нас тоже есть университет.

— А ваш город очень хороший?

Рая невольно прикрыла глаза и выдохнула:

— Очень, Хабо!

И столько было в этом вздохе тоски по родному городу, что Хабас поспешил утешить ее:

— Ничего, дождемся!

— Дождемся, — как эхо, повторила Рая. — Знаешь, Хабо, у нас есть и университет, и много разных других вузов, и училищ. Так что ты приезжай к нам. В Ленинград. У нас там дом большой, просторный: будешь жить у нас.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Хабас. — Ну, наверное, пора.

Он включил приемник — послышался треск, шум, множество невнятных голосов.

— Чуточку порасстроился, — смущенно проговорил Хабас. — Все некогда поправить.

— А ты умеешь?

— Конечно. Я в радиокружке с четвертого класса!

— А где ты батарейки достаешь? — спросила Рая, вспомнив, как трудно было достать их в Нальчике для приемника, который стоял у них в подвале.

Хабас смущенно улыбнулся.

— Тут как-то немецкая карательная рота проходила. Офицеры ночевали у нас. Ну, я и… достал у них!

Рая понимающе улыбнулась.

Хабас крутил какие-то рукоятки — слышались то свист, то щелканье. Но вот раздался знакомый голос Левитана, Хабас поднял вверх палец — тс-с-с!

Рая затаила дыхание: Совинформбюро сообщало о Ленинграде. Немцы ведут артиллерийский обстрел города из дальнобойных орудий, хотят посеять среди его жителей панику. Но героический Ленинград стоит как утес. Враг не пройдет!..

Рая слышала, как гулко бьется у нее в груди сердце.

Потом диктор говорил о боях на других фронтах.

Когда сводка кончилась и начали передавать музыку, Хабас, экономя батареи, выключил приемник, вздохнул:

— А про наш Кавказ почему-то ничего не сказали. Ну, ничего: наши тоже не пустят фашистов за хребет.

Ночью Рая долго не могла заснуть. Передача о родном городе взволновала ее. Снова и снова вставали перед ней, как наяву, картины: эвакуация, гибель мамы, Харьков, исчезновение Вовки… Ни на один день она не забывала про него. Где он теперь? Неужели погиб в Харькове во время бомбежки?.. Нет, нет, его, конечно, вывезли из охваченного огнем города в какой-нибудь далекий детский дом. А может, приютила какая-нибудь вот такая же добрая, как Нахшир, украинская женщина… Не забыл ли он своей фамилии и имени?

И она мысленно говорила ему: «Вова, помни, ты Володя Дмитриев. А я Рая. Кончится война, мы будем искать друг друга. И обязательно должны найти, потому что у нас с тобой никого не осталось, кроме бабушки…»

Возмездие

Наутро в селении царил переполох. Хабас, водивший поить коня к ручью, влетел в дом, шепнул Рае:

— Полицая убили! Хочешь посмотреть? Айда!

Рая накинула полушубок, нахлобучила на самые глаза шапку, и они выбежали из дома. Пробираясь задворками, прыгая через низенькие заборы огородов, они скоро очутились в центре селения. Там около дома бывшего сельсовета собралась большая толпа. Хабас и Рая пробились к крыльцу. Около двери лежал навзничь человек. Видна была кровь, она уже застыла и потемнела.