Югана

– Смотри тут, Мэя, за ними чутко. Как бы они тебя не обдурили. Какое они тебе положили жалованье за то, что музыке и пению обучаешь ихних карапузов?

– Насчет этого я не спрашивала…

– Я вот тоже у них ни о чем не спрашивала, а зряшная вся эта наша бабья скромность, сколько уж ночей дежурю в ихнем детсаде… – недовольно проговорила Агаша и от какой-то затаенной обиды зло высморкалась в подол своего нового платья.

Утром пошла Агаша в больницу на «консультацию» к Русине Перуновне. Войдя в кабинет, села на стул и начала рассказывать:

– Русинушка-княгинюшка, в Медвежьем Мысе, по соседству со мной, жила Феклуша Сироткина. Ушла она на пенсию. Жила-поживала одиноко. Пустила на квартиру молодого буровика из нефтеразведки. А тут как-то захожу к Феклушке, глазам не верю. У Феклушки – живот арбузом выпирает. Спросила я у нее, что это случилось? Рассказала: «Я, Агаша, к доктору ходила. Говорю ему, мол, у меня силетер в животе завелся. Тошнит, будто ком какой временами к груди подпирает. Осмотрел меня доктор, сказал: никакого силетера нет. Рожать, девка, будешь. Беременная ты».

– Так-так, – улыбнувшись понимающе, сказала Русина Перуновна.

– И что ты думаешь, Русина, – продолжала рассказывать Агаша, – родила Феклушка сына на шестьдесят втором году. Вот тебе и «силетер». И у меня, видать, то же самое, Русинушка…

– Что, солитер? – еле сдерживаясь от смеха, спросила Русина Перуновна.

– Беременная ведь я! – наконец расхрабрившись, уверенно заявила Агаша.

Вернулась Агаша домой рассерженная. Мариана, чувствуя это, начала расспрашивать:

– Что случилось, мамуся?

– Да, Мэя, случилось-получилось такое, что хуже не придумаешь. Русина Перуновна сказала мне такое, что слаще голым задом в крапиву сесть. Знаешь, Мэя, что такое «кукушкин метод»?

– Нет, не знаю. Расскажи, мамусенька.

– Чего уж тут не знать. Кукушка снесет яичко, потом тайно подложит в чужое гнездышко. Ясное дело, кукушонка высидят и выкормят пташки малые. Вот и мне предложила Русина чужого птенчика выращивать, выкармливать.

– Как решила, мамуся?

– А что думать-то. Кукушка – пташка божья, вещая. Поеду к Федору Романовичу на пасеку. Покукуем там с ним…

На другой день Агаша выпросила у Гулова лошадь и легкую выездную кошеву. А к полудню они с Марианой уже были далеко в стороне от Кайтёса. Путь их лежал на пасеку, к парусному цыгану.

Глава двадцать седьмая

Улангаевский «губернатор» Михаил Гаврилович Чарымов вышел на крыльцо своего дома, как на капитанский мостик, поглядывая на большую самоходную баржу, которая причаливалась к берегу, думал о том, что, должно быть, приплыла эта посудина из Медвежьего Мыса.

«Неужто – в тот приезд – правду сказывал Виктор Петрович, что направит в Улангай кирпич, шифер, тес и плахи на ремонт поселковых строений…» – рассуждал про себя старик.

– Эй, кто там есть живой на берегу? – крикнул с самоходной баржи молодой рослый мужчина, стоящий у носовой лебедки.

– Что нужно? Я нынче тут «губернатор и министр внутренних дел!» – громкоголосо ответил Михаил Гаврилович.

– Куда, дедушка, выгружать стройматериалы?

– Где стоите – и выкладывайте, порядочком ложите. Вода пошла на убыль. Можно табарить все тут, на песчаной равнинке, у воды.

Началась разгрузка баржи. Михаил Гаврилович сидел поодаль от воды и посматривал на выгруженный кирпич и на то, как ловко стрела крана переносила на берег связки теса. Прикидывал в уме: куда и сколько понадобится пиломатериала, где и в каком доме необходимо произвести ремонт печей.

Во второй половине дня, проводив самоходную баржу, старик Чарымов направился в сторону школы. Давно там на береговой мачте не поднимался алый флаг. Сегодня же поднял Михаил Гаврилович этот сигнал радости.

– Ого-го! – крикнул Михаил Гаврилович, посматривая на поднятый флаг, и, погрозив кому-то невидимому пальцем, рассмеялся, а потом уже как бы сам себе сказал: «Ну что, взяли? Хрен вам в зубы вместо луковицы! Жив Улангай!»

С полуночи заморосил дождь. Верховой ветер тащил с северной стороны грузные тучи. К утру в районе Улангая почувствовалась прохлада, и на смену дождю пошел снег. Снег среди лета – такое для старожилов юганской земли не диковина.

Вышел Михаил Гаврилович на взлобок береговой: смотрит на песчаные берега Вас-Югана, покрытые снежком, поглядывает на небо и тихо говорит сам себе:

– Вот, прорва, вылезла из дыры небесной! Ладно, что еще снег теплый, без мороза выпал. Беды нынче не будет для зелени огородной. А у пахарей может хлеба повредить – морхлостью погубит.

На крыльце сидела Галина Трофимовна и посматривала на лениво падающие снежинки, вспоминала свою далекую юность. Этот летний снегопад напомнил о девичестве, воскресил в ее памяти осенний праздник покров.

Первый осенний снег именуется в Улангае святым покровом. У старожилов Кайтёса и Улангая покров не имеет «твердого» числа, отмечается осенью, обычно в тот день, когда небесный Перонос приказывает падать снегу на землю. В покров девушки, молодые женщины собирают первый снег в ведра, тазы и потом моются в банях снеговой водой, приговаривая: «Покров-покров, покрой землю снежком, а меня, младу, одинокую, женишком». Если девушка обижается на свою красоту, то ей в бане надо умыться покровной «снежницей» и попросить: «Пусть на лице моем будет белизна лебединая, а в глазах краса орлиная и пусть липнет ко мне любимый, как банный лист к голому телу».

Набрала Галина Трофимовна чистого летнего снега в таз эмалированный. Решила она, что пусть этот снег будет за «покровный». Помоет она в бане голову, будет волос на голове мягким.

С юго-западной стороны шел вертолет на Улангай. Михаил Гаврилович посматривал на плывущую «стрекозу», махал приветливо рукой.

– Эй, мать! Из омской стороны, с юга, вертолет наяривает. Тут и гадать не нужно: Андрей Шаманов с Таней летят!..

Не пошел Михаил Гаврилович встречать Андрея и Таню на улангаевский аэродром. Ведь Таня в первую очередь спросит о том, где ее сыновья. А что ответит старик? Лучше уж подождать, когда к нему домой придет Андрей Шаманов, и ему-то все можно будет сказать, как есть. А чего говорить? Ведь Михаил Гаврилович сам ничего толком не знает. Увела Югана молодых вождей куда-то на праздник Чагил. Вот уже прошло много дней, а их нет. Все ли благополучно там с Юганой и ребятами?

В стороне от Улангая, где Вас-Юган делает мучу, коленообразный поворот, вдруг начали раздаваться выстрелы.

Старик Чарымов бросил пазить сосновый столб, которому предстояло встать у сеней для державы заплота конюшни, с силой вонзил острый пазник в податливое дерево, а потом направился в избу.

Достал Михаил Гаврилович с полки свой древний бинокль времен первой войны с «германцем» и торопливо направился огородной тропой в сторону берега. Михаил Гаврилович приложил к глазам бинокль, начал рассматривать дальний берег поворота реки.

Потрепанный кожаный чехол от бинокля висел на узком ремне через шею. И своей озабоченностью, внешним видом напоминал Михаил Гаврилович сейчас губернатора какого-то сказочного владения. На старике длиннополая косоворотка, из белого льняного полотна-самотканки, перехвачена расписной опояской, похожей на радугу; шаровары, тонкого коричневого брезента, заправлены в полуболотные сапоги с отвернутыми голенищами. Да еще на поясе у деда Чарымова висит в берестяных ножнах промысловый нож, который стал носить недавно, после того как обнаглевший медведь пригнал к дому лошадь, да еще рычал и огрызался.

Из-за мучи выплыли четыре быстроходные лодки-дюральки. Рассмеялся старик:

– Вот тебе и сюрприз! Бери, Танюша, табакерку, нюхай табак и чихай до слез. Ведь на лодке девица красная, как у Стеньки Разина княжна.