Югана

Расседланы кони. Пьют жеребцы прохладную озерную воду. Вот они отфыркались, а потом отошли в сторону, повалялись на теплом песке и, поднявшись, пошли по берегу, поросшему молодой сочной травой.

На берегу горит костер, около посохшей ветроповальной сосны, корни которой зализаны и отшлифованы дождями, ветрами и похожи на отбеленные кости загадочного животного. А чуть в стороне от костра натянута палатка.

Сидит у костра Перун Владимирович и смотрит в даль озера, где сытые озерные чайки качаются на легкой волне, и говорит он Иткару:

– Лет сто уже будет, как хоронят люди нашего селения умерших по новому обычаю и на новом кладбище. Но время сравнивает могилы, съедает кресты, вехи. У наших предков, Иткар, был свой обычай: они насыпали холмик на берегу озера или реки, клали умершего в челн и на вершине холма сжигали. Пепел хоронили, а потом на холме сажали молодое деревце и справляли тризну во славу мертвых и бессмертия живых. Спят наши с тобой деды и прадеды на тех холмах, что у нас за спиной раскинулись. Лежат останки в урнах, под корнями кедров.

Вспыхивали, потрескивали сучья, подкинутые в костер. И несло к озеру легкий сизоватый дымок, с густой приправой запаха горящего смолья.

– Перун Владимирович, что-то случилось? Ты что-то боишься мне сказать? – спросил Иткар.

– Ничего особенного… Так, между делом, хочу сказать тебе, Иткар: мне не так уж много остается жить. Если у меня не хватит сил подняться в седло, то ты посади меня и привези к Озеру Пепла. И вот тут, на этом берегу, на этом месте, я буду встречать смерть…

Похорони ты меня по древнему языческому обычаю наших предков. Если смерть неожиданно захватит меня дома… то сожги в берестяном челне на Каятном Мысу, что лежит вон там, чуть южнее кедра с гнездом орла.

– Я исполню твое желание, Перун Владимирович, – опустив глаза, сказал Иткар. – Но уходить из жизни тебе еще рановато. Твой дед жил сто тридцать семь лет; твой отец прожил сто сорок лет. Так что, по закону долголетия наследственного, имеешь в запасе более тридцати лет.

Солнце еще не закатилось, а только зависло вдали над тайгой. Озеро Пепла лежит как золотой котел, наполненный слезами скорби. Дремлет Озеро Пепла величаво и спокойно в земной ложбине не одно тысячелетие, оно окружено хвойным венцом, да еще стелется всегда по его берегам благодатный аромат смолистой живицы, вечного ладана тайги.

В этот вечер озеро сияло отблеском кровавого меча. Кое-где можно видеть сквозь прозрачную воду затонувшие, окаменевшие деревья. Их обволакивает извечная зелень слизи, и эти наплывы в такие часы заката вечернего солнца вдруг напитываются соком вечерней зари. Даже вечно обозленные щуки чувствуют прелесть солнечного тепла и в такие часы предзаката не чинят убийств – только резвятся от восторга.

Молча сидели у костра Иткар с Перуном Владимировичем. Они провожали закатное солнце.

Был сегодня разговор у Перуна Владимировича с Иткаром о том, что уже давно в землях Томского Приобья грохочет, не умолкая, лезвие стальной пилы. Ложится угрюмо под ножами кедровая тайга. Бездумные люди могут запустить стригущий нож вот в эти кедры, которые уже почти пятьсот лет удерживают сыпучие берега. И будет тогда в этой округе пустыня, кладбище пней, сучьев и щепок. Тысячи таежных рек захламлены топляками, древесным мусором и давно пообмелели, потеряли свою первобытную красоту. Таежные реки утратили свое былое привольное и гордое полноводье. Виной всему этому неразумный лесоповал и сплав древесины допотопным методом.

– Я понимаю твое беспокойство, Перун Владимирович, нашей вас-юганской земле нужен хозяин.

– Это, Иткар, скорее не беспокойство, а предчувствие большого пожара. Огонь может превратить в пепел всю юганскую равнину, территория которой равняется среднему европейскому государству. Сейчас много пишут и говорят о переброске воды из Оби в южные засушливые районы. К решению этой проблемы надо подойти разумно. Пойми, Иткар, ведь вас-юганские торфяники – это великое национальное богатство государства. Многометровая толща торфа залегает на площади, равной миллионам гектаров. Накопление торфа длилось многие тысячелетия.

– Да, Перун Владимирович, об этом я думал, когда был у Тунгира на заимке и занимался выяснением причин пожаров на торфяных болотах. Как только понижается заводненность, а она понижается в засушливое лето, начинается самовозгорание торфяников. И это сейчас, когда водяной режим Оби еще не нарушен вмешательством человека. Я имею в виду Среднее и Северное Приобье. Ну а если обеднить, понизить уровень заводненности…

– Вот-вот, Иткар. Трудно сейчас предсказать, что произойдет после этого… Тут нужна осмотрительность и осторожность. Как говорят, семь раз отмерь, один раз отрежь…

Был этот вечер у Озера Пепла тихим и мудрым. Уходило солнце за горизонт – угасала заря. И стелилось чудо узоров на землю от закатных лучей. Вспыхивала роса на хвое кедров зелено-алыми бусинами. Радужные сети паутины на посохших кустарниках сверкали кроваво-серебристыми нитями. В беззыбном Озере Пепла лежали длинные тени от береговых сосен. Нагоревшие угли в костре рдели золотом.

Глава двадцать вторая

Старая осина лежала на крутояром берегу, свесив сухую, костлявую вершину над обрывом. Таня Волнорезова сидела на стволе осины. Она, как солдат в дозоре, держала в руках бинокль и внимательно просматривала речную даль. Из-за мыса выплыла моторная лодка, волоча за собой громадный бат. Управлял лодкой Андрей Шаманов, впереди на беседке сидели Григорий Тарханов с Леонидом Викторовичем. Они ходили в верховье, к приречному болоту, – выполнять приказ Тани Волнорезовой.

Вчера вечером Таня сказала во время ужина: «Ежели желаете, чтобы я для вас и дальше жарила, парила и блинчики пекла да на стол трижды в день подавала, то привезите мне сапропели полный бат. Зимой будем телят, коров поить сапропелевой болтушкой. Пойдет сапропель и соболям на подкормку».

Приказ Тани Волнорезовой выполнен. Причалилась мотолодка к крутоярому берегу Вач-Васа.

– Спасибо вам, молодые люди! Вижу, что взята сапропель именно там, где я вам говорила.

– Первосортное «мыло», хоть не отдавай скотинушке, а сам питайся.

– Подождите еще, придет очередь, и для вас приготовлю такой кисель из сапропели, что плясать начнете, – пообещала Таня.

Бат был заполнен студенисто-киселеобразной сапропелью, которая имела зеленоватый окрас.

– Таня, когда мы брали черпаками сапропель, она имела светло-серую или буроватую окраску и похожа была на сырое хозяйственное мыло, хоть ножом режь на порции, рук совсем не пачкает. А сейчас вроде темнее стала.

– Вон там, под кучей мха, спрятана у Андрея модель языческого святилища – Русская Перынь. Андрей вылепил всех богов-идолов из сапропели с незначительной добавкой песка и белой известковой глины. Так вот попробуйте на крепость любого божка. Все они что костяные или железные! – пояснила Таня.

– В самом деле? – посмотрев на Андрея, спросил Григорий Тарханов.

– Да, так оно все. Сапропели бывают довольно интересной окраски: темно-зеленые, оливковые, серовато-зеленые, коричневые, желтые и даже розоватые. Еще древние жрецы употребляли сапропель как лекарство от детских болезней, как оздоравливающую подкормку… А древние художники мастерили свои поделки из сапропели: языческих божков, обрядовую посуду. На воздухе сапропель быстро темнеет и ссыхается, сильно уменьшается в объеме.

– Так найденные вчера обломки от горшка есть осколки сосуда, изготовленного из сапропели? – спросил Леонид Викторович и, кивнув на бат с сапропелью, сказал: – Вот тебе и «мыло»!

– Я вам и говорил об этом, а Григорий – «не может быть»! – сказал Андрей и, достав трубку, начал набивать махоркой.

– Отважные рыцари, за ваши труды праведные я вас угощаю сегодня пельменями из сушеных грибов. Ну, а потом… Я не хочу быть вашей должницей. Расплачусь с вами за доставленную сапропель деньгами из золотой меди…