Югана

– А зимой тоже горело торфяное болото? – спросил Иткар, когда нашел на карте поньжу Небесного Камня.

– Горело, – коротко ответил Тунгир, развязывая замшевый кисет с махоркой. Когда старик набил самодельную трубку махоркой, пояснил: – Наши чумы стояли тогда на высокой гриве. Хорошо было видно, как от сухого болота шел дым в небо, будто сам шайтан решил курить большую трубку всю зиму.

Иткар знал то выгоревшее сухое болото, о котором расспрашивал старика Тунгира. Там, по рассказам юганских аборигенов, был сильный самовыброс нефти где-то около восьмидесяти лет назад. Торф сухого болота был пропитан нефтью, как губка водой. А вторично оно загорелось, по словам Тунгира, в двадцать первом году.

– Смотри, дедушка Тунгир, вот на карте место, где мы с тобой находимся сейчас. А вот это – пропавшее озеро, черный кружок я поставил. А дальше, на запад, в пять оленьих переходов, – поньжа Небесного Камня, – разъяснил старику Иткар, но сам подумал: поймет ли старый хант, что нужно ему от него.

– Глаза видят – память следы принесет. Что надо геологу Иткару? – спросил Тунгир и, спустившись с нар, поближе подошел к Иткару, сел рядом с ним на скамейку.

– Сейчас на той гари, где было сухое болото, какой лес растет? – поинтересовался Иткар и, вынув из ножен нож, начал затачивать сломленный красный карандаш.

– Береза живет, много молодого кедра. Вместе живут береза с кедром. Сосны вовсе нет. Осины тоже. – Тунгир поднялся со скамейки, подошел к небольшой глинобитной печке, вынул из кармана обломок кедровой коры, принялся скоблить ножом мелкие стружки – куркэлу – для трубки.

– А почему именно этот лес начал расти? – спросил Иткар и в то же время внимательно наблюдал, как старик наскоблил коры, смешал с махоркой, набил трубку, прикурил от спички. Иткар знал, что курение махорки с крошкой от кедровой коры, куркэлой, избавляет старика от приступов удушливого кашля.

– Как это пошто? – переспросил старик, после того как сделал первые две затяжки из трубки и вернулся на свое место, на скамейку. – Когда кедр с березой рядом живут на старой гари, то, значит, болото совсем пропало.

– А еще где повыгорели сухие торфяные болота? – спросил Иткар, сделав отметки на карте в районе выгоревшего сухого болота Небесного Камня.

– В устье реки Лор-Игол охотился я, когда еще молодой был. Там есть озеро Турах. – Махнув рукой за плечо, старик как бы пояснил, что озеро лежит далеко, на юге Нюрольки.

– Так, нашел озеро Турах, – сказал Иткар, отметив на карте озерко, очертанием похожее на божью коровку, – по-русски – озеро Ворона.

– Так-так, хорошо большой Иткар, сын племени Югов, понимает урманы, – обрадованно поддакнул Тунгир. – Горело там шибко большое болото. Две зимы горело.

– Можно считать, два года полыхало сухое болото, – сказал Иткар и записал в блокнот: «Произвести в этом районе обследование и определить, какой мощности залегал торфяной пласт, взять на анализ перегар, золу торфа и воду».

– Зачем большой Иткар ищет дым, который давно уже съело небо? Зола и пепел всегда молчат. Дух огня приходит и всегда берет жертву, – вывел свое мудрое заключение старый Тунгир и, улыбнувшись, сказал: – Живым и мертвым всегда нужна жертва. Такой закон урмана.

– Да, дедушка Тунгир, то, что взял огонь, не вернуть. Это верно. Но мне надо знать, какую новую большую жертву готовит земля в подарок духам неба, – пояснил Иткар, когда свернул карту и уложил в полевую сумку.

– Разве большой Иткар шаман? – прищурив понимающе глаза, спросил Тунгир.

– Тут, дедушка, поневоле начнешь шаманить, ежегодно от пожаров гибнет тайга на громадных площадях. Вот послушай, что расскажу я тебе: в этих местах, под землей, на большой глубине, должно быть где-то громадное озеро нефти, а возможно, настоящее море. Сверху на эту залежь нефти давит земля, и она по трещинам поднимается на поверхность, выхлестывается в низинные болота, озера, реки…

– Так-так! Понимаю все это я! – вынув из зубов давно уже потухшую трубку, сказал Тунгир. – Вода земных озер, болот уходит в глубину, как из дырявого кына утекает. В земные трещины уходит вода… Солнце и ветер сушат торф, мох. А потом на вкусную еду приходит огонь и делает великий пир, отдает в жертву небу много жирного дыма.

– Можно сказать и так, дедушка Тунгир, – согласился Иткар с выводами старика.

– Пошто Иткар душу огня считает жадной и плохой?

– Горит тайга – великое горе. Но еще большее горе, дедушка, когда горит торф, который накапливается не одно тысячелетие. Жалко, очень жалко, когда такую великую ценность пожирает дикий огонь, – с грустью пояснил Иткар старику, а потом скинул с ног бродни рыбацкие, сел рядом с Тунгиром.

– Как будут жить наши внуки и правнуки? – задумчиво произнес Тунгир. – Тайги не будет, лесов и болот не будет, озера, реки пропадут. На юганской земле вся вода провоняет нефтью… Где наши потомки станут добывать себе мясо, рыбу и меховую одежду?

– Об этом и у меня душа болит, дедушка. Нет ничего вечного… Придет день, когда нефтяные и газовые запасы кончатся. Возможно, после этого, если не раньше, наши потомки начнут разработку торфяников. Для того чтобы получить богатый урожай хлеба, полям нужны удобрения. Самое главное удобрение у нас, в Западной Сибири, – это торф. Сгоревшие торфяники – это украденные у наших внуков и правнуков миллиарды тонн хлеба. Ох и будут же потомки проклинать наши кости в могилах за такую бесхозяйственность… – сказал Иткар, взял кисет у Тунгира, набил свою трубку махоркой и прикурил от спички.

– Ха, у Иткара умная голова, в большой жизни много учился ты! – начал говорить задумчиво Тунгир. – Шибко плохо, конечно, если великие урманы сожрет земной пожар и отдаст в жертву небу. – Рассудив так, Тунгир спустил ноги с нар, подумал о чем-то, потом направился к печке, склонился около березовых дров, начал готовить ножом лучинки для растопки.

Сытой лисой, лениво и неторопливо, приходит летняя ночь на юганскую землю. Иткар вышел на улицу. Из трубы, над промысловой избушкой, черно-бурым хвостом плыл дым.

Ночь была звездная. Тихо шумела тайга под ласковым южным ветром. Где-то вблизи от избушки прошел лось, затрещал валежник под упругими ногами. Вскрикнул испуганно потревоженный филин.

Стоял Иткар, дышал свежим воздухом ночи, заглядывал в даль звездного неба и думал о том, что, возможно, происходит поднятие «коры» в районе юганских болот. И возможно, через пятьсот, тысячу лет будет здесь иной облик земли, иной климат.

Пахло горелой кедровой серой, смолой. Только что Тунгир положил клюку из полосового железа в жар березовых углей. И тут же, на глазах, стальная клюка начала зацветать румяной радугой раскаленного железа.

Тунгир смотрел на Иткара, курил трубку. После недолгого молчания сказал:

– Далеко тебе веслом воду резать… От Сенче-Ката до устья Чагвы будет шесть больших плесов и много маленьких, наверное, шестьдесят русских километров. Потом тебе по Чижапке булькать веслом до Вас-Югана больше десяти чумкасов. Мучей, петляющих поворотов, шибко много будет по Чижапке. Искрутилась река хуже кишки, шибко длинно по ней ехать…

Иткар решил до Вас-Югана своим ходом, на обласе, плыть. И вот сейчас Тунгир помогал ему готовить долбленку в далекий путь. Облас новый, выдолблен Тунгиром в прошлом году из громадной осины. И хотя облас лежал под крышей, в тени навеса, но днище порвало. В трех местах появились сквозные трещины. Вот и пришлось Иткару накладывать скобы из толстой проволоки, сплющенной и отожженной на углях костра, пришивать клепень вдоль трещин из железа, выкроенного из старого ведра. Клепень наложена с внешней стороны обласа. Чтобы не было течи, с внутренней стороны нужно проварить трещины кедровой смолой, серой. Этим-то и занимался сейчас Тунгир.

– У югов когда-то чумкас был равен пяти километрам. Какой величины чумкас у арьяхов? – спросил Иткар.

– Если на олене ехать зимой, то чумкас у хантов – семь русских километров. Если водой плыть по течению реки, то чумкас – десять верст. Может, меньше маленько, а может быть, больше…