Страница 6 из 51
— А не преступник ли подбросил ее?
— Не знаю. Во всяком случае, это было бы лишено смысла: чего ради обезображивать до неузнаваемости тело убитого, чтобы потом раскрыть нам его личность?
— Предположим, он хотел преподать урок таким типам; он мог посчитать необходимым, чтобы все узнали о природе этого греха.
— Полагаешь, убийце отвратительны содомисты?
Флавио и его отец расхохотались.
— Тогда работы у него невпроворот! Он удачно выбрал город!
— Не сомневаюсь, — продолжил я. — И тем не менее лиха беда начало.
— Если только убийца — автор записки! Мы всех опросили: любой мог заметить выходящего из колонны. И подбросить записку мог кто угодно.
— Согласен. Но, рискуя изобличить кого-то, не проще ли вплотную заняться палачом, а не жертвой?
Мой аргумент оказался весомым: капитан полиции перестал смеяться.
— В твоем замечании что-то есть, Гвидо. И все же пока мы далеки от истины и не можем знать всех тонкостей. Автор записки, наверное, хотел навести нас на след и не повредить себе. А иначе — не быть скомпрометированным в глазах преступника. Может, он опасается мести, кто знает? Этим и объясняется то, что в записке печатные буквы.
— Возможно, таинственный свидетель боялся, что мы найдем его по почерку?
— Можно думать и так, и так.
— Печатник, сделавший эту работу, непременно вспомнит своего заказчика! Такое же не часто случается!
— Не исключено, но в Риме пять десятков печатников, и один из них может солгать, особенно если ему хорошо заплатили. Странно, однако: чем больше собирается материала, способного вывести нас на правильную дорогу, тем больше становится этих дорог. Изготовители масок, художники, проститутки, извращенцы, печатники… Так мы дойдем до того, что будем опрашивать всех жителей Рима!
— А о ключах от колонны есть что-нибудь новенькое?
— Люди из Сант-Анджело утверждают, что не было ни кражи, ни взлома. А хранителю я верю: он — честный человек.
— Тогда, похоже, убийца обладает способностью проходить сквозь стены…
— Конечно же, нет. Со временем мы разгадаем эту загадку. А пока…
Барбери встал.
— Уже поздно. Что-то я притомился… Пойду спать. Чего, впрочем, и вам желаю.
Он направился к двери, но по пути спохватился:
— Да… Гвидо, пойдешь в Дом полиции, не забудь принести печатку.
— Непременно, капитан, завтра же принесу.
Попрощавшись с Флавио, я тоже ушел.
Несколькими минутами позже, вернувшись домой, я заметил на столе письмо, положенное матушкой на виду. Написано оно было самим Леонардо; он приглашал меня на следующий день к себе.
4
В Ватикане я не был с тех пор, как погиб мой отец, и именно о нем я думал, объясняя швейцарскому гвардейцу цель моего визита. Последний без особых трудностей пропустил меня, и я пересек двор Бельведера быстрым шагом: во-первых, по причине холодной погоды, завладевшей городом, а во-вторых, из боязни какой-либо нежелательной встречи. Слишком уж неприятные воспоминания остались у меня от этого места…
Вилла Бельведер была построена лет двадцать назад при Иннокентии VIII в северной части понтификальной крепости. Сейчас она формой напоминала огромную букву U, крышу которой окаймляли зубцы. Из нее открывалась панорама Сабинских гор. Я заранее разузнал, что мэтр да Винчи занимает большую часть третьего этажа, которую он велел перестроить по своему вкусу: там были переделаны полы и потолки, расширены окна для большего доступа света, перенесены внутренние стены для оборудования просторной мастерской, дополнительно пристроены комнаты различного назначения и большая кухня.
Встретил меня крепко сбитый мужчина лет тридцати, который подозрительно окинул меня взглядом с головы до ног. Он сказал, что зовут его Салаи. Хотя он, как показалось, и не удивился моему приходу, все же веяло от него какой-то глухой враждебностью, абсолютно мне непонятной. Однако он проводил меня в просторное помещение с высоким, метра четыре, потолком, где царил неописуемый беспорядок: такого мне еще не доводилось видеть.
Были там большие столы, заваленные грудами бумаг, чертежей, рисунков, книг. Сундуки, придвинутые к стенам, служили подставками для каких-то железных и деревянных устройств, назначение которых я не способен был угадать. В одном углу находился верстак для растирания красок, весь покрытый разноцветными пятнами, там же примостились горшочки с кистями и кисточками, перьями и заостренными палочками.
Под потолком — система блоков, удерживавших что-то вроде мольберта, на котором была укреплена рама перевернутой картины. В другом углу помещения в огромном камине бушевал адский огонь. Из камина торчали металлические раскаленные трубки, а в пламени я смог разглядеть стеклянную расплавленную массу. Рядом на куске материи был разложен набор острых предметов, напоминающих хирургические инструменты, которыми пользуются врачи на Востоке. По правде говоря, я не знал, что и подумать обо всем увиденном, как и о странном запахе — смеси из красок, ароматических трав и горелого железа, — исходившем от всего ансамбля.
Салаи тотчас указал мне на скамью около одного из столов и попросил ожидать мэтра и ни к чему не прикасаться. Он еще раз недоверчиво взглянул на меня и ушел в ту же дверь, через которую мы вошли.
Итак, я остался один в мастерской да Винчи.
Мое внимание привлекли кипы бумажных листов. На одном из них были нарисованы две церкви с куполами гармоничных пропорций, будто бы предназначенные для приема небесных ангелов. На другом был изображен причудливый механизм, похоже, предназначенный для вытягивания и скручивания корабельных канатов. Как я полагал, Медичи весьма были заинтересованы этой отраслью. На третьем я безошибочно узнал легкие человека в разрезе. Расположение разветвляющихся бронхов поразило меня своей правильностью и точностью. Теперь мне понятнее стала репутация анатома, которую Леонардо заслужил в больнице Сан-Спирито: казалось, лист приложили к дыхательному органу, и тот отпечатался на нем. Какую пользу принесло бы опубликование серии таких планшетов! Сколько бы профессоров в одночасье лишились бы возможности изводить своих учеников!
Рядом с рисунками лежали листы, исписанные строчками, которые я тщетно попытался прочесть. Хотя мне казалось, что узнаю некоторые буквы, у меня не возникало никаких привычных ассоциаций, словно слова и фразы лишь заимствовали наш алфавит, чтобы в конечном итоге образовать совершенно другой язык. Лишь многим позже я узнал, что мэтр был левшой и писал справа налево, к тому же в зеркальном отображении. Так что без зеркала прочитать тексты было невозможно. Но в тот момент все это выбило меня из колеи.
Еще одна странность: в верхней части некоторых листов было изображено что-то вроде ребусов, нарисованных черным карандашом. Узнавалась музыкальная нота, за которой следовало изображение змеи, потом горшок, за ним еще один нотный знак и какое-либо огнестрельное оружие. Ниже непонятными значками, очевидно, давалось решение ребусов: и все это на том же неведомом языке.
Решительно великий да Винчи являл немало тайн и загадок.
Пока я размышлял обо всем этом, мне показалось, что в соседней комнате послышались отрывистые голоса. Я взглянул на дверь, но она не открылась. Тут мой взгляд остановился на втором столе, где возвышалась стопка книг и стояла большая шкатулка резного дерева.
На мгновение мне показалось, что…
Несмотря на предостережения Салаи, я встал со скамьи и подошел к столу, чтобы получше рассмотреть шкатулку. Сделана она оказалась из черного дерева, покрыта тонкой резьбой, изображающей по бокам экзотические пейзажи, возможно, африканские. Однако резьба на крышке была сквозная, и крышка едва заметно приподнималась и опускалась, словно ее приводила в движение какая-то внутренняя сила. Я протянул было руку, ожидая обнаружить один из тех хитроумных механизмов, секрет которых знал только Леонардо.
Я приподнял крышку и тут же опустил ее. Крик изумления — или ужаса — застрял в горле. Там был… В шкатулке находился живой дракон! Самый настоящий дракон!