Страница 47 из 51
— Он не очень-то любил рассказывать об этом, но я полагаю, он даже жил с одной из женщин того острова… Да… А впрочем, неизвестно, как другой поступил бы на его месте… Однажды туда пришел другой корабль, португальский. Гаэтано уплыл на нем, но больше никогда не плавал. Он решил, несмотря ни на что, вернуться в Рим. Что и сделал.
— Он привез сувениры из своих странствий? — поинтересовался Леонардо.
— Целый сундук! Разные ожерелья, засушенные растения, какие-то мази… И невиданное оружие тоже: трубочки, стреляющие стрелами… Он еще долго даже продолжал что-то рисовать на своей груди. Право, как дикарь!
Да Винчи сжал мою руку: мало-помалу мои предположения оправдывались!
— Когда он появился… О Боже! Прошло-то семь лет! Семь лет! Он был… почти черным! В плечах раздался… И с бородой! Встреть я его на улице, не узнала бы! Однако надо было прятать его. Я обратилась к хозяйке, и та поселила его в своем домике в порту Рипа-Гранде. Хочу сказать, что хозяйка была состоятельной женщиной. Ей принадлежат этот дом, мельница на Квиринале, амбар для хранения муки и при нем домишко… Все это досталось ей в наследство. Гаэтано жил там почти год, никуда не выходил, читал запоем, писал. Довольно быстро он понял, что о нем уже забыли. Тот нунций перебрался в другое место, бывшие товарищи тоже разбрелись кто куда. Когда ему надоело сидеть взаперти, хозяйка подыскала подходящую работенку: должность в библиотеке Ватикана. Поначалу ему пришлось трудновато, но он доказал, на что способен. Ведь он знал латынь, испанский и немного французский. Ему стали доверять.
В 1512 году его назначили помощником префекта. А вообще-то он замещал Ингирами, потому что того почти никогда не было на месте.
— И он не боялся быть узнанным? — удивился я.
— В этом квартале ему нечего было бояться. К тому же он был осторожен, особенно вначале: никогда ни с кем не спорил, избегал заговаривать первым…
— А как же мэтр д'Алеманио?
— Синьора не хотела, чтобы хозяин знал о его прошлом. И он никогда не интересовался судьбой Гаэтано, так чего ради лезть ему в душу?
— А лошади… — вмешался Леонардо, — он любил лошадей?
Старая служанка взглянула на мэтра так, будто он изрек пророчество.
— Да, так оно и было! Он пристрастился к ним, когда скитался по Испании. А раз его комната находится в Ватикане, он в любое время мог брать лошадь в папской конюшне. Думаю, он хороший наездник…
Она посмотрела на наши удовлетворенные лица и нерешительно спросила:
— Вы… вы из-за этого пришли? Он украл лошадь? Не хотелось ни лгать ей, ни разбивать ее сердце.
— Это… несколько сложнее, — слукавил я. — Он неким образом… как бы сказать… получил старые долги. Очень старые. Но верно и то, что он уехал навсегда. Чтобы утешить вас, я сказал бы… что у него не было другого выхода.
Смалодушничав, мы быстро положили конец беседе и ушли, горячо поблагодарив старую Розину. Все равно рано или поздно эта женщина узнает правду…
Группа солдат обложила дворец Капедиферро. От нечего делать они играли во дворе в кости. Их заранее предупредили о нашем прибытии, и нас без промедления пропустили в небольшую красную гостиную, где уже находились обе родственницы главного смотрителя улиц.
По их разгневанным лицам можно было судить о том, как неприятна дамам вся эта суматоха.
— Надеюсь, вы последние, господа? — раздраженно спросила мать. — Нам часами задают вопросы, на которые мы не знаем, что отвечать!
Леонардо, из учтивости откинув свой капюшон, заговорил примирительным тоном:
— Нас тоже огорчает этот беспорядок, сударыни, и мы хотели бы устранить его. Однако случилось нечто серьезное, и от ваших показаний, возможно, зависит жизнь человека.
— Даже так? — вздохнула она.
— Мы этого очень боимся, — подтвердил Леонардо. Пока завязывался разговор, я не спускал глаз с Флоры. Она восхитительно смотрелась в платье из голубой тафты, вышитом жемчужинками, однако отвечала на мои взгляды с глубочайшим безразличием. Ее холодность обескуражила меня. Несколько дней назад она открыла мне свою дверь и свое сердце; я до сих пор ощущал прикосновение ее волос к моим плечам…
— Когда вы обнаружили отсутствие мессера Капедиферро? — продолжил да Винчи.
— Вчера он не обедал. В этом нет ничего необычного, но он не появился и к ужину…
— А ночью?
— Горничная нашла его постель нетронутой.
— Взял он с собой одежду, оружие, какую-либо вещь?
— Синьор… — раздраженно ответила старшая Альдобрандини, — ваша полиция раз десять обыскала весь дом… Да и слуги уверяют: ничего не пропало. А вообще мы с дочерью живем здесь не больше месяца. Я не веду учет одежды моего кузена и не слежу за его приходами и уходами.
— Показался ли он вам обеспокоенным? — вмешался я. — Казался ли он в последнее время чем-то озабоченным, молчаливым? Или был с вами откровенен?
— Вы говорите о главном смотрителе улиц, молодой человек! Не знаю, принято ли это в вашей семье, но в нашей…
К нашему большому удивлению, Флора оборвала ее:
— Вам лучше сказать правду, мама…
Все озадаченно посмотрели на девушку. Меня же ее выходка не удивила.
— …иначе мессер Синибальди опять будет торчать под нашими окнами… Впрочем, вас не видно было уже три дня, — бросила она в мой адрес. — Должно быть, прятались в кустах шиповника… Вы там исцарапали себе лицо?
Поразившись такому нахальству, я невольно пощупал щеки: они горели.
К счастью, Леонардо вывел меня из затруднения:
— Что это за правда, о которой говорит ваша дочь?
Синьора Альдобрандини замялась:
— Об этом… о таком говорить не приличествует, и мой кузен не простит мне…
— Ваше умолчание, синьора, повлечет за собой еще худшие последствия.
— Ну… раз вы так считаете… Так и быть! Два дня назад, утром, когда я проснулась, мне показалось, что я слышу рыдания со стороны кухни. Я спустилась и, открыв дверь, увидела своего кузена. Он сидел за столом перед кувшином с вином, одетый, будто только что пришел домой. Он плакал. Я подумала, что это от вина, потому что он, по всей видимости, был пьян. Он что-то невнятно бормотал… какие-то ругательства. Заметив меня, он встал и, сжав кулаки, прошел мимо. Я ясно расслышала, как он сказал: «Но я туда пойду! Можешь мне верить, пойду!» Потом он поднялся в свою комнату. Я даже не поняла, узнал ли он меня.
— Вы больше ничего не расслышали?
— Бред пьяного, который я не смогла бы повторить. Было там что-то и о женщине. Он проклинал какую-то Веронику. И… — она перекрестилась, — и его святейшество Льва Десятого. Но только не подумайте, что я очень уж прислушивалась и…
В соседней комнате вдруг раздались возбужденные голоса, и в гостиную ворвался Балтазар, не дав синьоре договорить:
— Гвидо, наконец-то! Целый час тебя разыскиваю!
Он мельком взглянул на обеих дам, небрежно поклонился им:
— Простите за вторжение, но у меня приказ папы!
Схватил меня за руку и, не дав мне опомниться, потянул в прихожую. Леонардо последовал за нами.
— Гвидо, — выпалил Балтазар, — есть срочное дело! Кардинал поручил передать вам вот это! Читайте! Скорее!
Я вскрыл запечатанный пакет.
Письмо было написано почерком Бибьены.
«Гаэтано прислал нам письмо, в котором велит срочно прибыть в катакомбы для суда над Капедиферро. Если через четыре часа нас там не будет, он убьет его и уничтожит известную вам вещь…
Я немедленно отправляюсь туда с командором Сан-Спирито и капитаном полиции. По получении сего пусть вас проводят на старую Аппиеву дорогу. После большого виноградника и разрушенной башни вы увидите проход в развалившейся стене. В ста шагах к югу вы найдете провал в скале. Туда спущена веревочная лестница, которую вы заметите по привязанной к ней красной ленточке. Поспешите, никого не ставьте в известность. Леонардо знает, что он должен сделать».
— Катакомбы… — пробормотал да Винчи. — Последняя жертва! Человек, брошенный в яму на гравюре Босха! Конечно же: это не колодец, это катакомбы!