Страница 4 из 51
— Врачи — как и все люди… — отважился возразить я. — Есть хорошие, есть и плохие…
— Может быть, может быть… Но последних больше. Однако вернемся к вам, молодой человек: у вас, похоже, ума достаточно, чтобы принадлежать к первой группе. Итак, повторяю свой вопрос: почему вы целый час преследуете меня?
— Я… мне хотелось бы с вами поговорить.
— Поговорить? Со мной? О чем же, скажите на милость?
— Я… не знаю… Просто поговорить.
— Весьма веская причина! Полагаю, я должен быть польщен. Имя-то ваше я хоть могу узнать?
— Меня зовут Гвидо Синибальди, я сын баригеля Рима Винченцо Синибальди.
— Сын баригеля? Я думал, такой должности в Риме больше нет. И вы здесь по просьбе вашего отца?
— Отец скончался в 1511 году, после чего упразднена и должность баригеля. Его убили…
— Сочувствую вам… А вы… вы все же не считаете, что это убийство могло бы быть связано с…
— Никоим образом. Так случилось, что я перенял от отца страсть к разгадыванию тайн. Не воспротивься моя матушка, я бы охотно пошел по его стопам.
— Мудрая женщина! Хватит и одной смерти в семье… Но довольно стоять, пройдемся, если не возражаете. Холодновато. Неподвижность не показана человеку моих лет.
Мы пошли берегом Тибра в направлении моста Куатро-Капи и острова Тиберина. Завязалась беседа. Он поведал мне, что в Риме уже полтора года, живет в Бельведере, недалеко от дворца понтифика. Однако, как оказалось, великий Леонардо не очень доволен своей судьбой: слава более молодых художников, талант которых невозможно было не признать, готова была затмить его собственную. Ни папа Лев X, ни Джулиано Медичи, его покровитель, не заказывали ему крупных работ. И это ему, чья кисть совершила переворот в живописи; ему, изобретшему удивительные механизмы, способные возить людей под водой или носить по воздуху; ему, чей гений мечтал созидать города, строить порты; ему, бывшему первым при дворе в Милане, отводилась более чем скромная роль при дворе папы.
Я же выразил ему свое восхищение эскизами фресок, изображающих битву при Ангвари, которые должны были украсить палаццо Веккьо во Флоренции, виденными мною в десятилетнем возрасте. Комплимент он оценил, но тут же омрачился, вспомнив свою неудачу: ему не удалось тогда завершить работу из-за того, что не смог подобрать хорошо связывающий раствор. Краски растеклись, и битва не получилась. «Одной незаконченной работой больше», — посетовал Леонардо.
Мы подходили к кварталу Святого Евстахия, где обитал да Винчи, — там находился дворец Джулиано Медичи. Уже опускалась ночь, на город лег туман. Как-то сам собой разговор зашел о занимавшем меня деле.
— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу этого преступления, мэтр Леонардо?
Старик неопределенно махнул рукой, словно желая показать, что не задумывался над этим.
— Откуда мне знать? Говорят, там что-то было написано, но…
— Да, написано кровью жертвы: «Eum qui peccat…» Я видел своими глазами.
— Видели?
— Именно я и обнаружил надпись. Вы уже поняли: я в близких отношениях с семьей Барбери. Флавио, сын Барбери, — мы друзья — прибежал за мной, как только узнал о случившемся. Вот я и подумал… Не хотите ли взглянуть на нее?
— Я? — Глаза его заблестели. — Полагаете, мне разрешат войти?
Я с гордостью это подтвердил: мне льстило быть гидом такого человека.
Тогда мы направились к колонне — крюк был небольшой. Мне пришлось натянуть на уши капюшон: к туману, упавшему на город, добавилась сырость. Стены домов и улочки вокруг стали призрачными, и мы продолжали идти молча, внимательно глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на влажной брусчатке или размокшей земле.
Когда мы подошли к дворцу Марчиалли, туман сгустился настолько, что ничего не было видно в десяти шагах. И лишь свет факелов позволил нам различить основание колонны и разглядеть лучника, охранявшего вход в нее. Он подпрыгивал, стараясь согреться.
— Кто идет? — крикнул он.
— Мы посланы капитаном Барбери, — ответил я. — Я Гвидо Синибальди, а это мессер Леонардо да Винчи.
— Что вам нужно в такой час?
Я показал печатку, которую охранник внимательно осмотрел в свете пламени.
— Нам хотелось бы только войти в колонну, чтобы исследовать надпись. Не одолжите ли один из ваших факелов?
Нерешительно кивнув головой, лучник снял с пояса связку ключей. Из-за холода или неумения ему потребовалось добрых несколько минут, чтобы вставить ключ в замочную скважину.
Внутри колонны было зябко, как в гробнице, а запах селитры стал еще более резким. С факелом в руке я вошел первым, поднялся на одну ступеньку лестницы, чтобы Леонардо мог пройти за мной. Старик осторожно вошел, всматриваясь в пол, будто что-то потерял. Увидев кровь, смешанную с землей, он взял щепотку, понюхал, смешно поморщился. Я не понял почему.
Затем он заинтересовался углублением под лестницей и какое-то время рассматривал его; стражник с любопытством следил за нами. Потом мэтр взял у меня факел и одну за другой освещал лестничные ступени с засохшими кровавыми полосами.
— Здесь! — произнес он, указывая на самую широкую ступеньку на изгибе винтовой лестницы. — Есть где размахнуться.
Действительно, крови на этом камне было больше всего, была и зарубка — отметина от острого предмета.
— Хватило одного удара, — продолжил Леонардо. — После чего он оставил жертву лежать, чтобы вытекла кровь, воткнул в спину меч и дотащил тело до статуи. Нет сомнений, что он участвовал в празднике все это время… Прямо мясник какой-то!
Старец презрительно присвистнул и попросил меня показать надпись. Чтобы лучше было видно, я раскрыл дверь пошире. Я представил, что чувствовал тот, кого обезглавили в темном ограниченном пространстве, и мурашки побежали по спине. Леонардо приблизился к стене: зловещая эпитафия заплясала в колеблющемся свете факела.
— «Eum qui peccat…» — прочитал он, выделяя каждый слог. — Да, это, конечно, кровь… Хорошо бы вам попросить капитана узнать у свидетелей, не было ли среди гостей человека, у которого топор является приложением к маскарадному костюму. Топор у него мог быть либо в начале праздника, либо в конце. Вы ему также скажете… — Он секунду поколебался, искоса посмотрев на меня. — Вы скажете, чтобы он разузнал, не пропал ли в последние дни какой-нибудь молодой подмастерье. Ученик живописца или красильщика… Я… мне кажется, я заметил следы синей краски — почти неразличимые — под ногтями рук трупа. Извинитесь перед капитаном за мою забывчивость: шарлатаны из больницы совсем заморочили мне голову. А впрочем, я полагал, что они и сами обнаружат их. С другой стороны…
Леонардо замолчал, чтобы еще раз рассмотреть надпись.
— С другой стороны?..
— Да, так вот! С другой стороны, обследуя сегодня анальный проход жертвы, я заключил… Заключил, что у него были половые сношения с лицами мужского пола.
— Мужского пола?
Удивление мое не было притворным, тем более что мессер Леонардо проговорил это с некоторым смущением.
— Да, как врач, вы должны знать, что это означает: судя по всему, молодой человек торговал своим телом. Такое иногда случается в среде самых непритязательных учеников. Отсюда и мысли о мастерских…
Умозаключение восхитило меня, но нерешительность Леонардо обеспокоила.
— Раз вы так считаете, почему не сказали декану или капитану?
— Тогда я не подумал, что это может помочь следствию.
— А теперь?
— Теперь… кое-что прояснилось. Более чем. Взгляните повнимательнее на эту надпись. Что вы видите?
— Три слова, те же самые, что и утром: «Eum qui…»
— Разумеется, — прервал он меня. — А что еще? Как, по-вашему, убийца писал их?
— Пальцем и кровью своей жертвы, как мне кажется.
— Пальцем… Превосходно! Но ведь палец — не кисточка… Взгляните еще раз, как именно он это делал.
Я сосредоточился и наконец увидел то, что хотел мэтр: убийце пришлось несколько раз обмакнуть палец в кровь, чтобы начертать свою эпитафию. Буквы Е, Q, Р и второе С были более отчетливыми и более толстыми, словно «чернил» на них потребовалось больше: «EUM QUI PECCAT…» Но до меня никак не доходило, к чему клонит Леонардо.