Страница 13 из 31
24 Мая. Мы вышли прогуляться к Днепру. Снова облака затянули небо. Слюнявые пузыри на ивовых ветках. Адик купается. Мальчики поймали рыбок в банку. Мы их выпустили. Это были живые и мертвые рыбки, они не уплывали, а болтались в грязных мелких волнах, мне было неприятно на них смотреть. Он уехал снова в «Ребекку». Да, конечно, он приехал на такси в час ночи, постучал в дверь и стал, прислонившись к стене. Потом он меня ударил по лицу. Раньше он себе такого не позволял. Наверное, он очень пьяный. Разделся, начав с того, что швырнул кольцо в угол с обувью. Лег. Потом ушел и исчез. Я нашла его — он лежал на полу в маленькой комнате, и все вокруг в пятнах, похожих на кровь, я его разбудила и попросила подняться на кровать и укрыла одеялом.
25 Мая. Встала в шесть посмотреть, как он спит. Рассветные полосы на стенах. Как ребенок. Эти пятна не от крови, а от вина, это меня успокоило. Но, конечно, полдня ушло на его драгоценное похмелье. Я ходила за продуктами и на переезде чуть не попала под поезд — собиралась уже шагнуть, но услышала жуткий крик — это обходчица в оранжевом жилете орала на меня. Меня прошиб холодный пот, когда я увидела поезд. Потом мы играли в нарды, и теперь он уехал на рынок за зеленью. И после этого достаточно паршиво, когда он смотрит фильм про хорошенькую девушку и говорит, что хочет такую и на такой бы он даже женился. К ночи мы ходили за пивом и наблюдали жизнь обитателей Китаево. Вечером все кричат, какое-то массовое гулянье без повода. Молодой послушник покупает водку.
26 Мая. Впрочем, может быть, я ошибаюсь в числах. Настроение у меня сегодня ностальгическое. Вспоминаю школу. Если он еще раз посмеет меня ударить, я вернусь домой. К вечеру он снова уехал в город, и хорошо, если купит краски, как обещал, а то снова напьется, только и всего. Правда, утром он сходил со мной на пляж, но все равно, чувствовалось, что как бы в извинение, что это только для того, чтобы с чувством выполненного долга уйти. На пляже мы играли в нарды и бросали друг в друга кубики. Густо разрослась ряска. Горячий песок. Ротвейлер вырыл яму в песке и там прохлаждался. Женщина путешествует за своим черным спаниелем, который убегает от нее по всем пляжам. Я купалась и плавала впервые этой весной. Когда плаваешь, беременности вовсе не ощущаешь. Он стряхивал на меня капли со своих щетинистых волос. Его теплая кожа и горячее плечо, ощущение собственного тела. Тех денег, что он у меня выиграл, у него почти не осталось, а красок он так и не купил. У шкафа стоят незагрунтованные холсты.
2005 год. Хайфа. 1 марта. Тогда я пообещала не писать больше дневников. На седьмом этаже родильного дома я была одна в палате очень долго. Окна выходили на правое крыло здания, где в третьем этаже всю ночь светилось окно реанимационного отделения. Там, под стеклянным колпаком, мой недоношенный ребенок. Я вижу в окне силуэты врачей, которые передвигаются, торопятся, исчезают. Я вижу несколько стеклянных колпаков. Под которым из них моя дочь — не могу предположить. В какой из моментов этой ночи она может умереть — мне будет известно только утром. И все время вспоминается теория «кота Шредингера». С тех пор я ненавижу кота Шредингера, и самого Шредингера, который все это придумал. Пятьдесят на пятьдесят. Три ночи пятьдесят на пятьдесят. Ультрафиолетовую лампу в шесть утра включает нянька. Ультрафиолетовая лампа обозначает утро. Я узнаю, что она жива. После целый день я узнаю и знаю, что она жива. А вечером начинается кот Шредингера. Адик… Когда меня везли в больницу, я убеждала себя, что это все не из-за него. Но те три ночи все переменили. Я его ненавижу. Прошло пять лет, а я все еще ненавижу его. И буду ненавидеть всегда. Сейчас я курю на лестнице и думаю, стоит ли снова заводить дневник, описывать свой очередной день. А что, собственно, описывать? Шумят соседи. Тетя точно так же, как раньше бабушка, каждое утро прячет украшения под паркет. Только раньше они боялись бандитов с нижнего этажа, теперь боятся бахаев с верхнего. Так было тысячу лет и будет еще тысячу лет. Работа надоела. Пурим еще не скоро. Нет, я не буду больше писать дневников, гораздо важнее общаться с людьми, которые тебя окружают в каждый новый момент жизни. Не бояться. И никогда не возвращаться назад. Но для этого надо учить совсем другую азбуку — гой, гоим, гойский.
La maison du cinema
В послеобеденное время пасмурного воскресного дня, выспавшись вволю, Ральф Афанасьевич Скульский явился в столовую, где застал своего внука, десятилетнего Антона, который пил кофе, пристально вглядываясь в свое отражение в кофейнике. Антону кофе посоветовал лекарь для преодоления вялости и сонливости, вызванных донимавшими мальчика с шести лет печеночными лямблиями.
Ральф Афанасьевич зашаркал тапочками, что всегда делал в присутствии детей и внуков, дабы вызвать у них уважение к старости, и спросил, проснулась ли бабушка. Бабушка еще спала. Тогда он сказал внуку, чтобы отправлялись без него на отцовской машине, а он выйдет прямо сейчас и доберется туда пешком; дед назначил встречу в кафе второго этажа сразу перед сеансом и ушел к себе в кабинет, чтобы переодеться. Добраться из Десятинного переулка к Дому Кино казалось ему теперь делом нешуточным, особенно с его сердечной слабостью, однако он решил проделать этот путь в два этапа и передохнуть в кабачке на Прорезной, а может быть, и пропустить там стаканчик красненького.
День был пасмурный, непогодный, как, впрочем, и вся прошедшая неделя, однако в этом таилась своя прелесть, так как вечером было свежо, и клерки, спешащие из своих контор, не наполняли улицы и кофейни запахом затхлого пота. Пахло абрикосами, и у многих клерков, недавно возвратившихся из отпусков, на шеях заметны были свежие рубцы от накрахмаленных воротничков, к которым они не успели привыкнуть еще после моря.
Пропуска с него никто не потребовал. Наступил двухчасовой перерыв в фестивальных просмотрах; верхней одежды в гардеробе было немного, и он мог бы повесить свое пальто в любом месте, но Ральф Афанасьевич направился к дальней стойке гардероба, где обслуживались видные деятели киноискусства, и долго ждал, пока к нему подойдут. Ощутив, наконец, холод металлического номерка в ладони, он стал подниматься на второй этаж по той лестнице, которая вела прямо к небольшому бассейну.
У бассейна он остановился и стал всматриваться в воду, чтобы разглядеть рыбок, которые плавали там когда-то давным-давно, может быть, лет пятнадцать назад, и ничего не увидел, кроме больших грязно-зеленых листьев с лохматыми краями. Листья будто случайно шлепнулись в эту мутную воду. Ральф Афанасьевич прошел по коридору мимо ряда кресел, в которых дремали измученные утренними просмотрами гости и репортеры.
Прежде чем зайти в кафе, он задержался у двери, ведущей в Голубой зал, и разобрал надпись: «La Nuit de Vare
— Как тебе нравится эта дама за противоположным столиком? — спросил у него Михаил Никифорович, воздержавшись от приветствия и указывая на даму десертной ложечкой, — сущий порох, не находишь?
Ральф Афанасьевич через силу обернулся в сторону, отмеченную десертной ложечкой Михаила Никифоровича, и увидел там худенькую темноволосую даму, одетую в длинное платье с капюшоном, плотно обтягивающее фигуру. Она резко взмахивала левой рукой (кисть ее руки казалась совсем крошечной) и что-то почти кричала на турецком языке, так что Ральф Афанасьевич невольно припомнил атмосферу стамбульского базара. Лицо дамы хорошо освещалось, и можно было рассмотреть его черты во всех деталях. Брови ее были несколько тяжеловаты и чуть не срастались над переносицей, да и над верхней губой темнели волоски. Впрочем, излишняя оброслость, считал Ральф Афанасьевич, ничуть не портит турецких женщин. Зато эти высокие, ясно очерченные скулы, большой красивый рот и особенно напряженный, подчеркнутый резкими тенями усталости взгляд казался скорее взглядом воина, нежели взглядом женщины. Что и говорить — и профиль, и стать — львиноголовая богиня Сохмет.