Страница 27 из 46
Кроме того, в чемоданчике я нашел набор всех необходимых мне инструментов. За четыре минуты, если верить моим часам, я выбил одну из шишек, украшавших переднюю стенку бара, и спрятал телекамеру с объективом прямо в образовавшееся гнездо, а планку закрепил полудюжиной гвоздей, забив их в полку, на которой стояла телекамера, по три с каждой стороны. Назвать мое сооружение незыблемым как скала было бы большим преувеличением, но все же оно держалось достаточно прочно. Рядом с телекамерой я установил усилитель и микрофон, все три предмета занимали пространство не больше фута в ширину и были установлены как раз в центре бара.
Еще две минуты я сверлил дырку в левой стенке бара, рядом с окном, выходившим на аллею позади отеля. Предварительно выключив свет, я раздвинул занавески, раскрыл окно и выбрался на аллею. Провод и кабель свисали из окна 418-го номера. Я придавил их большим камнем, чтобы они висели прямо, а не болтались по стене и не маячили перед чьим-то окном. Протянув их вдоль аллеи, до окна кабинета Салливана, я запихнул свободные концы внутрь и вскарабкался вслед за ними в комнату. Я закрепил их гвоздем слева от окна и частично вдавил их в наружный подоконник, загнув над ними его нижний край. Потом закрыл окно, тщательно задернул занавески и включил в комнате свет. Отрезав лишние куски кабеля и провода, я протащил их в дырку, которую провернул в стенке бара. Еще минуты две ушло на то, чтобы присоединить их к спрятанной телекамере, провод я подсоединил к усилителю — и мое кабельное телевещание, звуковая и телевизионная система между этим кабинетом и 418-м номером была налажена.
И довольно надежно укрыта — если только кто-нибудь не вздумает пропустить стаканчик. Все мое оборудование находилось в центральной части бара; я сдвинул все бутылки и стаканы к концам стойки и забил гвоздями две центральные дверцы. Я добился своего — все было готово, чтобы сегодня днем наблюдать за тайной встречей Квина с его помощниками. Работа закончена. Посмотрел на часы. Я провел в кабинете Салливана семнадцать минут.
Работа так захватила меня и я так старался выполнить ее как можно быстрее, что на какое-то время позабыл, где нахожусь, и почти отключился от всех внешних раздражителей. Теперь все вернулось на свои места, и я осознал, что в третий раз мне сюда не попасть. Мне показалось, что несколько секунд назад до моих ушей донесся какой-то шум. Все мои чувства были предельно обострены, я навострил уши, но не услышал ничего, кроме биения собственного пульса и учащенного дыхания. Эти звуки мог слышать только я.
Но тут я вспомнил, что несколько минут назад, когда я находился в аллее, на востоке появился слабый, почти незаметный отблеск. Приближался рассвет. Рассвет — время охоты на шпионов. Эта мысль не давала мне покоя. Работа закончена, и пора как можно скорее выбираться отсюда.
Я собрал все инструменты, обрывки кабеля и провода, сложил их в чемоданчик и отнес его к двери. Потом подошел к большому серому столу, за которым, как я полагал, сегодня днем будет сидеть Квин. Порывшись в его ящиках, я не нашел ничего интересного для себя. Какие-то бумаги, коробка сигар, пара красных беретов, принадлежавших, конечно, Салливану; таким беретом, как мне рассказывали, он прикрывал свой «толстый череп». Потухшая, недокуренная сигара лежала в большой керамической пепельнице, стоявшей на столе. Самый обычный кабинет.
Наклонившись над столом, я заметил слабый лучик, мерцавший в моем тайнике в баре, но он скорее походил на отражение света от бутылки, а не от объектива телекамеры. Я остался доволен. Теперь можно уходить, зная, что больше сделать ничего нельзя. Я смогу увидеть — и услышать — практически все, что произойдет в этой комнате, если их встреча действительно состоится, и состоится здесь, в этом кабинете, и они не обнаружат мою телекамеру, и полиция не уберет щиты с надписью «Идут ремонтные работы», и никому сегодня утром не захочется выпить. И никто не заметит странный кабель, свисающий вдоль задней стены здания... Множество других "и" вызывало у меня ощущение легкой тошноты.
Раздался легкий шорох, как будто что-то пошевелилось. По крайней мере, мне что-то послышалось... если только снова не заработало мое воображение. Но вслед за тем опять раздался шум, не похожий на предыдущий звук. Если тот шум раздавался только у меня в ушах, то этот напоминал хруст косточки, чего никак не могло быть.
Посмотрев на дверь, я заметил, что ее ручка медленно поворачивается.
Вот этот-то звук я и услышал. Вихрь чувств поднялся в моей душе. Во-первых, я растерялся. Во-вторых, я понял, что меня сейчас схватят, и ощутил гнев, разочарование и не знаю, что еще. Зайти так далеко, настолько приблизиться к выполнению задуманного, проделать всю эту работу — и в результате полное банкротство. Это было уж слишком!
Я вытащил револьвер. Дверь приоткрылась на дюйм. Я прицелился в сторону звука, приготовившись стрелять.
Но затем — так неожиданно и громко, что я опять вздрогнул, — раздался женский голос:
— Сейчас вернусь, дорогой. Я только на две минуты.
«Что за чертовщина?» — подумал я.
Теперь, когда дверь была приоткрыта, я услышал и ответные голоса — мужские, их было не меньше двух, и доносились они со стороны бара «Гардения-Рум», — но слов не разобрал, до меня донесся только какой-то разгневанный рокот. Однако голос женщины слышался совершенно отчетливо, она крикнула:
— Не шуми, дорогой. Приготовь мне коктейль — я сейчас вернусь.
Я не знал, что предпринять: то ли вылезти в окно — хотя время уже упущено, — то ли спрятаться за дверью, под столом или в баре — что еще придумаешь. Слишком много вопросов надо было решить за две-три секунды, имевшиеся в моем распоряжении.
Ясно было одно: за дверью стояла женщина, и она не стала бы орать во весь голос, если бы держала в руке пистолет и собиралась стрелять в меня. Мне предстояло решить элементарную задачу: если мы знакомы, если она узнает меня, мне крышка. Но может, она меня не знает.
Может, она... Мысли мелькали в голове с быстротой молнии.
Я находился в кабинете Салливана, — может, она не знает ни меня, ни Салливана. Чем черт не шутит, все может быть; может, луна сделана из сыра и в один прекрасный день и мне перепадет кусочек. Может, мне удастся закончить это дело, не получив пулю в лоб. В один прекрасный день... Времени на дальнейшие словесные упражнения не оставалось. Надо было решать: она уже входила в комнату.
И тут на меня снизошло вдохновение. Я действовал как по наитию.
Отчасти, возможно, потому, что все время думал о Салливане, отчасти — просто из желания прикрыть чем-то свои седые волосы, но одним прыжком я подскочил к столу, выхватил из ящика красный берет Салливана, натянул его на голову, схватил огрызок сигары, лежавший в пепельнице, и повернулся спиной к двери — как раз вовремя, так как женщина уже вошла в комнату и увидела меня с сигарой в левой руке: правую руку, в которой был револьвер, я спрятал.
Слегка повернув голову влево, я скосил глаза, чтобы посмотреть на нее и проверить, одна ли она явилась сюда. Одна. Хихикая, она закрыла за собой дверь.
Что ж, ничего угрожающего в этих звуках не было.
— Привет, — сказала она. — Заметила полоску света под дверью. Вы не возражаете?
— Возражаю?
— Ведь вы — Салли? Правда?
Обернувшись, я посмотрел на девушку, но выражение ее лица не изменилось. Оно осталось таким же счастливым, полным ожидания и надежды, — типичное выражение лица подвыпившего человека, хрипловатый голос и избыток макияжа на лице дополняли картину. Незаметно сунув револьвер в кобуру, я повернулся к ней.
— Вы что, оглохли? — спросила она. — Ведь вы — Салли, правда?
— А разве мы с вами встречались? — спросил я вполне дружелюбно.
— Нет. Нет еще, но у нас все впереди, — произнесла она жеманно, — очень надеюсь на это.
Не разобравшись в смысле ее слов, я задал жизненно важный для меня вопрос:
— Так вы никогда не встречались со стариной Салли?
— Нет, — покачала она головой, — но я ждала этой встречи. Понимаете, мой дружок запретил мне и думать о шоу-бизнесе. А я хочу выступать. У меня талант, честное слово.