Страница 27 из 34
Но я спокойно ехал в потоке других машин, меня не задерживали, в меня не стреляли, я не вызывал сумятицы и паники. Сделав по пути одну-единственную остановку, я поехал прямиком на ферму. Часы показывали шестнадцать часов двадцать минут. Та единственная остановка заняла у меня почти три часа. Я попросил Вейнада по телефону быть готовым в четыре часа, но предупредил, что могу немного опоздать. Он явно был не готов, и мне это не понравилось. Не понравился и он сам.
Ферма выглядела так, как будто она была предназначена для сбора мусора. Это была ровная, голая равнина коричневой земли с одноэтажным домом, выстроенным примерно в 1929 году, это было трудное время, как известно, и небольшим гаражом рядом. Взлетная полоса представляла собой просто более гладкий участок на той же земле, протянувшийся от дома и гаража на несколько сот ярдов.
Виктора Вейнада не было видно, когда я проезжал мимо столба с его указателем, но когда я остановился и вытащил свой мешок из багажника, он вышел, запинаясь и спотыкаясь, из дома.
У меня начались серьезные опасения. До этого никаких дурных предчувствий я не испытывал, но они сразу же появились, как только я увидел «пилота-виртуоза». Он совсем не походил на Виктора, то есть победителя. Скорее на неудачника. С виду ему было лет шестьдесят, не меньше, да и наружность у него была еще более странной, чем у меня. На нем были джинсовые штаны с заплатками на коленях, заправленные в высокие сапоги на шнурках, красная рубашка, поверх которой был повязан выцветший шейный платок. На носу защитные очки, которые надевают мотоциклисты. Он вытащил пару объемистых пакетов.
— Хэй, здорово! — прохрипел он. — Вы Скотт?
— Да, это я. А вы? Вы не мистер Вейнад?
— Да, сэр. Это я. Готовы отправляться? Вот, наденьте-ка вот это.
Он протянул мне один из пакетов, который походил на парашют.
— Постойте, — крикнул я, — что это?
— Старый шют, — ответил он высоким дрожащим голосом. — Лучше наденьте это сразу же.
— Парашют? Но мы еще и с земли-то не поднялись. Где самолет?
— В ангаре, — он ткнул пальцем.
— Там? В этом маленьком гараже?
— Это не гараж. Ангар. Пошли.
— О'кей, но вообще-то я ожидал… Вы сказали… старый шют?
— Пошли.
Мы прошли к гаражу, он открыл дверь, вошел внутрь и вытолкнул оттуда аэроплан. Да, да, все правильно, вы не ослышались. Ему было самое меньшее лет восемьдесят, он приподнял его за хвост и сильно пихнул вперед.
— Что это… что это такое? — закричал я в недоумении.
— Такое теперь не часто удается увидеть, верно? — проскрипел он с гордостью.
— Да, конечно, но… что это, «Спэд»?
Он хихикнул, но ничего не ответил. Возможно, просто не знал. Или скорее, это чудовище было собрано из остатков нескольких аэропланов.
— Очень удобен на сельских ярмарках, — объяснил он, — доставляет всех назад.
— У-гу.
— У меня был второй. Поновее. Но я его разбил.
— Разбили второй? А что случилось с этим?
— Ничего… Пока.
Кажется, подошло самое время обсудить мой план с кем-нибудь из скептически настроенных оппонентов. Предполагалось, что полет будет в нем самой простой операцией. Небольшой эпизодик в моей блестящей задумке. Мне она казалась великолепной. Во всяком случае не такой уж безнадежно глупой. Но в этот момент я был воодушевлен речью Дэвида Эмерсона. Мне и вправду казалось, что нет предела человеческим возможностям. Оказалось, что имеется.
Я произнес вслух:
— Вот предел.
Вейнад не слышал меня, или же не понял. Возможно, просто не хотел об этом думать. Оглядывая своего доисторического красавца, он горделиво спросил:
— Ну, и как вы его находите?
— Он ни за что не оторвется от земли.
Вейнад рассмеялся.
— Ну, пошли… упс.
— Что значит «упс»?
— Вы взяли свой парашют, олл-райт, но лучше, если вы защелкнете вон ту пряжку заранее.
— Здесь? Вот эту?
— Да. Защелкнете ее… вот так. Будет скверно, если вы дернете за вытяжной корт, парашют раскроется, а потом вы вывалитесь.
У меня потемнело в глазах, я буквально увидел, как лечу вниз рядом с Вейнадом. Я дергаю за кольцо и — пуф, мой парашют раскрывается и улетает вверх, далеко от меня, все выше и выше, а Вейнад продолжает хихикать:
— Вот так… вот так…
Голос его делается все слабее и слабее, пока…
— Что случилось? — спросил Вейнад. — Вы больны?
— Да.
— Вы плохо себя чувствуете?
— Да. Но это не имеет значения. Я должен это выполнить. Теперь уже нельзя отступать.
— О'кей, подождите, пока я не заберусь в кабину. А вы сможете раскрутить пропеллер?
— Раскрутить пропеллер?
Он поднялся на место пилота с резвостью восьмидесятилетнего инвалида, а я окинул придирчивым взглядом нашу птичку. У нее было два крыла, одно над другим, точнее, почти над другим, хвостовая часть, два колеса и пропеллер. В верхушке тела аэроплана — два отверстия. Кабины. Вейнад уже сидел в передней, что-то мудря с ручками управления.
— Контакт! — завопил он.
— Ох, что там еще?
Он махнул мне сверху на пропеллер и объяснил, как его повернуть, потом дал толчок.
Я спросил:
— Что там у вас, большая пружина? Или…
— Контакт!
Я запустил пропеллер со второй попытки, потом отступил в сторону. Он «заговорил». Хикети-хок-хокет… Ппшоу.
Я стоял, анализируя ситуацию. «Ппшоу» меня не устраивало.
Но Вейнад заорал, чтобы я садился.
— Живо! Живо!
Я бросил свой мешок в заднюю кабину и забрался сам, в полном смысле слова посинев от паники. Теперь я знал, почему у него заплаты на коленях: он очень много молился.
Потом мы двигались, переваливаясь с боку на бок по колдобинам «летной полосы». Бланк-кланк. Затем это «кланканье» прекратилось. Мы находились в воздухе. Уже была половина пятого. Вейнад дал мне тоже защитные очки, и я сразу же надел их. Через пару минут все вроде бы стабилизировалось. Стук и грохот был ужасный, но мы летели вперед. Высоко над землей. Я снова начал думать, что на свете нет ничего невозможного.
Это должно было быть правдой. Если моя затея не удастся, то вдобавок ко всем тем преступлениям, в которых меня подозревали, мне добавят еще пару десятков. Возможно, наказанием будет немедленная казнь.
Я открыл молнию на своем мешке и бросил последний взгляд на плоды своего труда. Выслушав выступление Эмерсона, у меня внезапно открылось «второе дыхание». Мне помогли слова Эмерсона о том, что каждый человек должен говорить только то, что он на самом деле думает или чувствует. И что то, что вчера было мнением одного человека, но искренним и обоснованным, сегодня может стать мнением большинства.
Большинство — вот в чем «зарыта собака». Я должен убедить большинство людей в своей правоте. Задача ясна, и единственное, что для этого требуется, это сказать правду.
Поэтому я сел и все записал.
Как меня наняли, о разговоре с Себастьяном, Мордехаем Витерсом про Джонни Троя. Даты пребывания Фрэнсиса Бойла в тюрьме и дату создания пластинки «Аннабел Ли», Признание Тони Алгвина. Заявление Джо Рэйса, что он пожертвовал двести тысяч долларов для проведения кампании за Хэмбла. Я обвинил Юлисса Себастьяна, Морд екая Витерса и Гарри Бэрона в том, что они сделали лживые заявления, преднамеренно исказив факты. Я включил только те факты, которые были мне доподлинно известны. Материала было более, чем достаточно.
Так как все было изложено, оставалось только позаботиться о том, чтобы записи дошли до людей, чтобы эта неприглядная история не была похоронена. Мне казалось, что имеется всего один способ довести ее до сведения полиции, газет, общественности одновременно.
Мне напечатали девять тысяч листовок.
Та длительная остановка, о которой я упоминал, была в большой типографии, с которой я имел дело на протяжении ряда лет. Владелец меня хорошо знал, иначе бы я к нему не обратился со своим заказом. Конечно, мне понадобилось его уговорить и вручить чек на солидную сумму, но зато все было сделано быстро и со знанием дела. Листовки были размером в половину газетного листа, для меня напечатали девять тысяч и «для внутреннего пользования», как выразился владелец, еще несколько сотен. Я не сомневался, что он использует их по назначению.