Страница 22 из 55
Мне не понравился ход моих мыслей.
Мы разговаривали о сексе, а я мысленно зачем-то приплел сюда оливки. Мне очень не хотелось, чтобы каждый раз при взгляде на оливки у меня возникали бы мысли о сексе. Это можно было бы сказать и наоборот — при каждом взгляде на секс, возникали бы мысли об оливках. И куда бы это меня привело? Похоже, с выпивкой нужно заканчивать.
Пришла пора уходить, и это было совершенно очевидно. Даже часы напоминали мне об этом. Вообще-то, я уже опаздывал.
Эгги проводила меня до двери. После одной или двух фраз, произнесенных с томными вздохами, она сказала:
— Мне было приятно побеседовать с тобой, Шелл. Надеюсь, ты ещё как-нибудь заглянешь ко мне. И пусть твоя жена тоже приезжает с тобой.
— Ну, вообще-то это не так просто. У меня нет жены.
— Ты так больше и не женился?
— Я никогда не был женат, Эгги.
Она удивленно захлопала глазами.
— Сколько же тебе лет? Выглядишь ты лет на… ну, я бы сказала, лет на тридцать. Угадала?
— Точно. Вообще-то, мне уже за тридцать.
Она пришла в ужас.
— Тридцать! И не женат? И никогда не был?
Она осталась стоять, как вкопанная. После всего, что она наговорила мне, кровь бурлила в её венах, как струится сок по стволу древнего дерева.
— О, Шелл, — проговорила она, наконец, — вы лишили себя такой радости и отказались от великого предназначения, уготованного судьбой мужчине!
Это были её собственные слова. А я только что едва не влюбился в нее.
Глава 10
На улице у “Гамильтон-Билдинг” что-то происходило.
Что это не было за событие, я все-равно пропустил его. Я опаздывал уже на целых семь минут. И все из-за Эгги.
“Гамильтон-Билдинг”, здание, в котором находится мой офис, расположено в центральной части Лос-Анджелеса, на Бродвее между Третьей и Четвертой улицами. Рядом с офисным зданием находится автостоянка, где я обычно оставляю свой “кадиллак”, и именно туда я и направлялся — но только не доехал. Вернее, не сразу.
Я был всего в квартале от стоянки, когда улицу огласило пронзительное завывание сирены. Я вырулил к тротуару и остановился. Полицейская машина с красной “мигалкой” на крыше находилась в двух кварталах от меня, и ехала она по Бродвею в мою сторону, направляясь к “Гамильтон”.
Автомобиль с сиреной на крыше мчался с невероятной для вечно наводненной автомобилями улицы скоростью — миль сорок-пятьдесят в час. Проехав перед “Гамильтон”, он проскочил мимо, слева от меня, и от душераздирающего рева сирены по спине у меня пробежал неприятный холодок. По мере того, как расстояние между нами увеличивалось, сирена становилась все тише и тише, но тут где-то поблизости раздался вой другой сирены. А потом ещё одной.
Не припомню другого такого случая, чтобы когда-нибудь в этом районе поднимался такой шум. Полицейский автомобиль резко затормозил, останавливаясь перед входом в “Гамильтон”. Во всяком случае, протестующий визг тормозов был слышен за квартал. Из машины выскочили двое полицейских и метнулись к тротуару. Мне были видны и другие бегущие люди.
А ну тротуаре уже собиралась толпа. И не просто на тротуаре, а четко перед самым входом в “Гамильтон”.
Я завел машину, до отказа вдавил в пол педаль газа, направляясь по Четвертой улице к стоянке, когда послышался приближающийся вой ещё одной сирены. К “Гамильтон” подкатил ещё один автомобиль. Это был длинный лимузин “скорой помощи”; оставив свой “кадиллак” на попечение служителя стоянки, я поспешил к месту происшествия и видел, как санитары распахнули задние двери кузова.
В то время, пока я продирался сквозь толпу, состоявшую из нескольких десятков любопытствующих сограждан, санитары вышли на тротуар, держа в руках носилки. Всего несколько футов и пять-шесть человек отделяли меня от эпицентра всеобщего внимания — распластавшегося на асфальте тела. Мужчина лежал на тротуаре вниз лицом, широко раскинув ноги с вывернутыми наружу ступнями.
— Разрешите…, — сказал я, тронув за плечо стоявшего впереди меня парня, но тот даже с места не сдвинулся. Поэтому мне пришлось заставить его посторониться.
Я легонько толкнул его, не грубо, потом ещё раз и еще, и наконец он подвинулся. Он совсем не возражал. И вряд ли вообще обратил на это внимание. Но в следующий момент он все-таки обернулся и взглянул на меня. Глаза его возбужденно сияли, а лицо казалось несколько бледным.
— Ну и как вам это? — поинтересовался он.
Похоже этот день стал самым знаменательным в его жизни. Не знаю, как так получается, но есть категория людей, которых как магнитом притягивает туда, где происходят большие или даже не слишком большие несчастья, и иногда начинает казаться, что чем серьезнее происшествие, тем большее удовольствие они получают от созерцания его последствий. Возможно такие индивидумы и выглядят немного испуганными, но во взглядах уличных зевак читается скорее восторг, чем сострадание к мертвым, искалеченным, раненым или умирающим людям. Что ж, цивилизованный человек наблюдает за скорбной сценой.
Лежащий на тротуаре человек не подавал признаков жизни.
Мне до сих пор ещё не удалось выбраться из толпы, но мне и отсюда была хорошо видна его изрешеченная пулями спина, темные пятна крови на ткани пиджака в мелкую ломаную клетку и голову, одна сторона которой превратилась в кровавое месиво.
Я двинулся вперед.
— Прошу прощения, мисс. Мне надо пройти.
Еще одна, стоит в первом ряду прямо передо мной. Иногда эти дамочки из толпы оказываются похлеще мужчин. Но я никак не ожидал увидеть здесь такую женщину, как эта — ни здесь, ни где-либо ещё поблизости. Возможно, потому что красавицу труднее заподозрить в чем-то неблаговидном.
А передо мной стояла именно красавица. Высокая блондинка с длинными волосами, мягкие, блестящие на солнце пряди которых ниспадали на плечи. Лица её я как следует не разглядел, мне был виден только профиль, который, пожалуй, мог бы украсить храмы Трои, а безупречное тело сделало бы её королевой вакханалии.
Одета она была просто: нежно-голубой свитер и юбка более темного тона, широкий пояс, белый шарфик, изящно наброшенный на шею. Она стояла, скрестив руки на необычайно пышной груди и не сводя глаз с человека на тротуаре.
В тот момент, когда я коснулся её плеча, она обернулась, и я увидел её лицо, которое вдруг почему-то опрокинулось.
Пожалуй, это наиболее точное выражение, какое можно употребить применительно к данной ситуации. Пару секунд она вполне спокойно глядела на меня. На третьей и четвертой екунде её черты — как бы это поточнее сказать — застыли, что ли. В тот миг она была скорее похожа на застывшую фотографию. А затем её лицо начало меняться, превращаясь в странную гримасу.
Она глядела на меня во все глаза, которые с каждым мгновением распахивались все шире и шире, пока, наконец, не оказались выпученными до предела.
— О-о, — вырвался тихий вздох из её влажных, приоткрытых губ.
За этим последовал судорожный вдох. Можно было подумать, что у неё вдруг отказали легкие, и ей приходится ловить воздух ртом, чтобы вновь наполнить их.
Она снова вздохнула: “О-ох,” — и прямо у меня на глазах лицо её начала заливать мертвенная бледность.
Довольно странно, что всего за несколько секунд я успел подметить так много деталей. Времени было очень мало. Прошло всего каких-нибудь десять секунд, прежде, чем она ушла, и не просто ушла, а развернулась и едва ли не напролом начала пробираться сквозь толпу.
Но я заметил, что у неё были светло-карие глаза, гладкая кожа, и что из косметики она пользовалась лишь помадой и тушью для ресниц.
Когда она внезапно развернулась, прошла мимо меня и принялась торопливо протискиваться сквозь толпу, я следил за каждым движением её стройного, гибкого тела. Это была природная грация молодого деревца, покачивающегося под порывами теплого ветерка, деревца, ветви которого обременены тяжестью спелых плодов. Это лицо мне не забыть никогда; и каждое её движение тоже навсегда останется в моей памяти.